Голливудская и европейская кинопродукция, если её анализирует внимательный и лишённый личной заинтересованности в каких-либо заранее допускаемых результатах исследования
исследователь, вполне способна, пусть и в рамках широких допущений, обрисовать контуры западного институционального кода и, в частности, юношеские, но глубоко залёгшие обиды, череду скрытых и несбывшихся желаний, а также автопортретов целой цивилизации именно в том ключе, в котором она хотела бы себя видеть, но по каким-либо причинам не добилась именно этого видения у других. Бескомпромиссное препарирование автопортретов, норовящих взойти к внутренним ипостасям, – ключ к пониманию как внутренней агрессии, так и деланно миролюбивой риторики, опирающейся на казуистическое (самооправдывающее) иезуитство нравов, и выверенной под них манеры мышления и даже чувствования. В паттерне (платформе) визуального наследия семиотика, герменевтика, гносеология и психология могут выделить кочующий сюжет о старом рыцаре, опекающем девочку. Что означает он в атлантическом самосознании, можно простроить, выверить и утвердить на материале данной статьи, надеется её автор.
Чем подсознательно обеспокоен «Старый Свет»
Образ на пути от паралитературы к визуальности
Европейский рыцарский роман, колеблющийся между высокой трагедией и низкой комедией, в своих высших про‑ явлениях воспевал верность единожды данному слову. Разлука с предметом страсти на долгие месяцы, годы, а временами и навсегда – отзвук вполне гомеровский, если помнить о феномене его Одиссеи. Однако ни слова, кажется, несмотря на всю огромность упомянутого жанра странствий и подвигов как во Имя Христово, так и Прекрасной Дамы, не было сказано именно об опеке мужчины над женщиной и о вполне платонической, за разницей и возрастной, и социальной, дружбе между ними. Даже о совместном (завоёванном множественными и суровыми испытаниями) счастье в рыцарском романе говорится чрезвычайно пунктирно.
После довольно бурных перипетий и препирательств о долге, достоинстве, чести и свойствах любви в 1871 году в символическую сферу словесности Льюис Кэрролл с «Алисой в Зазеркалье» вносит совершенно не привычную тогда сцену с Белым Рыцарем, запоминающуюся тем, что рыцарь именно что временный провожатый молодой особы, будто бы исполняющий древнюю и почтенную роль всякого члена Странноприимного ордена (l’Ordre hospitalier) Святого Иоанна. Здесь нужно отметить, что первое рыцарское братство было создано даже не столько для завоеваний арабских на тот момент земель, сколько для сопровождения паломников на дорогах во Святую Землю, и ближайшая вариация «госпитальеров» (это название члены Ордена, существующего до сих пор, считают вульгарным) – вовсе не тамплиеры-храмовники и тем более не меченосцы-тевтоны, а лазариты («воскресающие») соответственно Ордена Святого Лазаря Иерусалимского – воины, больные проказой, метящие себя зелёным крестом и отличающиеся сверхъестественной храбростью в бою.
Если же возвращаться к сюжету с Алисой, при пересечении ею воображаемой шахматной клетки номер семь девочка рада провожатому, избавившему её от плена Красного Рыцаря, удивляется его странным речам и сочувствует одинокой подвижнической жизни, не пытаясь ничего в неё привнести или как-то изменить её – у неё свой путь, своя цель, и встречу с избавителем и философом она рассматривает как исключительно временный эпизод.
Проходит чуть больше тридцати лет, и, закрепляя архетип, ранний Пикассо создаёт полотно «Девочка на шаре» (1905), на котором довольно мрачный силач следит за упражнениями молодой особы. Растиражированное полотно, по сути, сталкивало всего две формы сознания – кубическое (основательное, исполненное логики и тем инертное, – а на кубе силач, подобно древнему воителю, и восседает) и сферическое (нервное, неустойчивое, но исполненное экстатической тяги к высшим порядкам духа и поддерживаемое лишь верой в то, что балансировать на неустойчивой поверхности в принципе возможно). Токи и противотоки «Девочки на шаре» если не конфликтны, то оппозиционны относительно друг друга. Композиция такова, что наблюдателю и в голову не приходит мысль о связи персонажей родственными узами или симпатией, однако совершенно понятно, что логика поддержит экзальтацию в случае угрозы падения.
В раннем американском кинематографе тема опеки зазвучит, например, в чаплинских «Огнях большого го‑ рода»: одинокий скиталец привязывается к слепой продавщице цветов и излечивает её. В «Унесённых ветром» герой Кларка Гейбла заботится о возлюбленной с некоторой иронической, а местами цинической дистанции между «грёзами» и «реальным бытием», не препятствуя возмужанию характера избранницы, часто оставляя её, но всем сердцем стремясь к ней.
Тема как раз воспитания в подопечной если не характера, то профессионального мастерства особенно широко будет представлена блокбастерами и Европы, и США в 1990‑е годы, когда одновременно ужасающие и восхищающие обывателя очертания приобретёт фигура женщины-убийцы и женщины-мстительницы, эдакой простой американской или европейской Немезиды или, на худой конец, Дианы-охотницы. Здесь начать небольшой фрагментарный обзор следует с «Леона» (1994), где немолодой наёмный убийца буквально кладёт за свою подопечную жизнь (практически фильм-близнец – «Никита» (1997) с ударением на последний слог, а также относительно недавний фильм «Коломбиана» (2011) или совсем недавний (2019) «Анна»).
Говорить о твердокаменности созданного Голливудом канона не приходится: во взаимоотношениях с учителем убийства возможны различные крены и отступления – например, в «Убить Билла» (2003) ученица буквально идёт по трупам, добираясь до неуязвимого опекуна, предавшего её и похоронившего заживо, с неимоверным трудом достигая цели.
Сюжет о воинственном старике и девочке виден даже в разбитом на довольно сюрреалистические новеллы фильме «Город грехов» (2005): спасая 11-летнюю Нэнси, детектив Хартиган (Брюс Уиллис) убивает и маньяка, и себя, чтобы преследователи не добрались до неё через него. У Брюса Уиллиса роль защитника является постоянным амплуа – если в «Крепком орешке» (1988) он защищает супругу, то в «Пятом элементе» (1997) – хрупкую представительницу человекоподобной расы. Конец его монолога в «Городе грехов» характерен: «Старик умирает, девочка остаётся жить – честный обмен». Последнее выражение адресует к fair play (честной игре) – идее, пронизывающей Запад из конца в конец.
Благодарю культуролога Константина Душенко, предпринявшего экскурс в американскую историю на страницах нашей книжной прессы ещё в 2008 году. В отповеди вице-президенту США Генри Уоллесу на тезисы его статьи «Главные основания мира» (1942) вашингтонский обозреватель Пол Маллон писал: «Господин Уоллес забывает о том, что “бесплатных” завтраков не было никогда. (...) За бесплатный завтрак всегда кто-то платит». Именно отсюда – и через посредство не переведённого у нас романа Роберта Хайнлайна «Луна – суровая хозяйка» (1966; перевод Александра Щербакова – «Луна жёстко стелет» – осуществлён лишь в 1993-м) – в русский язык на короткое время затесались выражения «БЗНБ» (бесплатных завтраков не бывает) и «дарзанебы» («дармовой закуски не бывает»). И рузвельтовский курс New Deal, который у нас переводили, стыдясь, не как новую сделку, а именно как новую политику, сходную по семантике с нашим нэпом, и вообще идея жизни как чрезвычайно серьёзной, будто полночный покер или преферанс, игры в этой героической фразе звучат едва ли не напоказ.
Галерею жертвующих собой ради учениц опекунов продолжают «Перевозчик» с Джейсоном Стэйтемом (2002, в нескольких частях), «Вавилон нашей эры» (2008) с Вином Дизелем, «Защитник» (2012, снова со Стэйтемом). Дань образу отдаёт даже патриарх жанра боевиков Арнольд Шварценеггер в «Терминатор: Генезис» (2015), где бывший робот-убийца носит имя ПАПС и говорит о себе запоминающуюся фразу: «Стар, но не бесполезен», продолжая ту же самую линию защиты молодой особы, начатую в 1999-м фильмом «Конец света», – там рыцарь-полицейский тоже сводит счёты с жизнью, дабы не быть орудием в руках Сатаны и не причинить вреда его не сбывшейся таким образом невесте. Трогателен трагизм и несколько менее известной в нашей стране ленты с ним под названием «Заражённая», где убитый горем отец пытается не отдать жестоким врачам свою начинающую превращаться в зомби дочь.
Не могут избегнуть опекунской ипостаси и многие иные лидирующие актёры «фабрики грёз» – спасая новое поколение детей-мутантов, погибает супергерой Росомаха («Логан», 2017) в исполнении Хью Джекмана, за сына, жену и целый мир бьётся герой Фрэнка Грилло в «Дне курка» («Boss Level»), и поводов длить этот бесконечный ряд находится масса, если бы доказательной базе того, что образ никуда не уходит, а фиксирует и фиксирует на себе внимание, требовались какие-нибудь подтверждения.
Дешифрация
Ещё на стадии слушаний любому мало-мальски образованному мыслителю, тем более культурологу и фольклористу, становится совершенно ясно, что рыцарь и девочка – символы, причём первый – обветшания тела, второй – души и её бессмертия. В некоторые недавние годы начавшая вытесняться из общественного дискурса христианская культура пробует настаивать на себе и на смысле жертвенности именно таким латентным (скрытым) образом, как в современном кинематографе. Через напластования гуманистических и леворадикальных идей о примате человеческой жизни, и тем самым общественной атомизации, христианство продолжает сказываться в архетипическом рассмотрении жертвы как безусловной ценности, от которой отсчитываются и все остальные. Искупление Христом и угодниками Божиими грехов человечества подспудно составляли почти полный багаж и американского, и европейского кинематографа, если не всего искусства разом. Гуманизм, первоначально разбавивший и смягчивший суровость христианства в «эпоху Возрождения», предпринял самую результативную атаку на него только в последние десятилетия.
Из христианской же традиции более-менее понятно, что путь к спасению души лежит через жертву, а часто и разрушение тела как такового, если иного выхода при безусловном выборе между святостью и подлостью не обнаруживается. При этом в коннотациях старого рыцарства не заходит и речи о какой-либо установленной или грядущей (ожидаемой) святости или мудрости защитника – напротив, как у Марка Твена в «Принце и нищем» в Майлсе Гендоне видна, по авторскому утверждению, наружность не слишком почтенная, граничащая с легкомыслием. Ни дать ни взять этот опекун маленького принца и будущего короля – уличный забияка-оборванец, а вовсе не надменный дворянин в дорогом облачении. Рыцарь как минимум изнемогает от груза собственных ошибок и бесславно прогоревших страстей, и тем не менее защита самого сокровенного – собственной души – его инстинкт и единственная правда, за которую он готов пожертвовать собой.
Русский ответ
Наши национальные архетипы куда как более многослойны. Пару «старик и девочка» мы можем наблюдать в сказках только, пожалуй, в «Маше и медведе», где медведь выступает не защитником, а похитителем, которого нужно во что бы то ни стало перехитрить.
В «Морозко» действуют одновременно два старика – совершенно пассивный родной отец, покорившийся воле мачехи, и хтонический Дед Мороз, восхищённый мужеством героини (а у Некрасова в «Морозе Красном Носе» так и вовсе убивающий её). Остаётся добавить лишь Кощея Бессмертного, который мало того что похититель, так ещё и жених-неудачник, побиваемый истинным женихом.
В советские годы сюжет возникает в платоновском «Котловане» и обрывается трагически – девочка, символизирующая Революцию и новую жизнь, гибнет от голода.
В модуле общего рода в русской культуре никакой речи об опеке или обучении молодых особ какому-либо профессиональному мастерству у пожилых людей мужского пола не заходит. Русскую девочку ничему учить не надо – она талантлива сама по себе (от природы), в равной степени умна и хитра, насмешлива и наивна, добра и домовита, и от младых ногтей, искусница, умеет навести порядок и у себя, и у диких медведей, и приготовить, и на стол накрыть, и застелить, как надо, или смекнуть, как сделать и то, и другое, и третье.
Единственная слабость её – мечтательность, неумение отвести любую беду. И радость, и обуза её – братец Иванушка, который то выпьет из козьего следочка, превратившись в козлёнка, то превратится в добычу гусей-лебедей, когда старшая сестрица заигрывается с подругами.
При такой архетипической сосредоточенности на семье и доме русская девочка и в браке держится старшей сестрой, могущей, если надо, обвести вокруг пальца любого медведя, волка и другую преобладающую над ней силищу, разглядывая в ней того самого меньшого непослушного, непоседливого, но всё же родного братца.
Констатации
Итак, Европа в её теперешнем состоянии, а заодно когда-то ревностно христианские Соединённые Штаты Америки, – жертвы «леваков», их мультикультурализма и толерантности; и независимому наблюдателю вполне можно было бы объявить их молчаливыми, если бы не парадоксальное, не укладывающееся в левацкую повестку воспевание ненавидимой леваками «маскулинности» в боевиках, сборы от которых по-прежнему держат на себе западную киноиндустрию.
Может ли в таком кривом зеркале отражаться Создатель, вопрос пока не разрешимый, но каждому верующему с пелёнок известно, что Господу всё возможно, а архетипы национального сознания удаётся переломить лишь веками, а то и тысячелетиями, но никак не десятилетиями наглядной агитации и пропаганды, о чём свидетельствует судьба православия в России.
Старая цивилизация чудит, но косвенным образом в крови коллективного Запада всё ещё бродит неприкаянное рыцарство, опекающее слабых, спасающее невинных и жертвенное до самого конца. Следовательно, русская тяжба с агрессией Запада против него завершится в тот момент, когда не просто к власти там придут какие-то адекватные Руси правители, но при массовом пробуждении Христа и элементарной совестливости, чувства вины за геноциды, устроенные англосаксами всем нам как показательная экзекуция и демонстрация истекающей из одряхлевшего тела силы.
Утопия? Повторяю: Создателю всё возможно.
По сути, мы не сошлись в стилистике: русская девочка опекуна в пыльных латах отвергла и обвела вокруг пальца не один и не два раза. Многажды казалось, что Русь падёт под копыта небесных (с крыльями) польских захватчиков, наполеоновских драгунов, кирасир и уланов, гитлеровцев и иных пришедших с ними добровольных помощников, но история каждый раз оборачивалась против них. Насильственной опеки мы не приняли, потому что для нас любые дурящие сами себя и окружающих – тот самый братец, которого предупреждали из копытца не пить, но он пьёт и пьёт и превращается из милого козла в такого козлищу, что лучше б в его оловянные опившиеся глаза и не глядеть.
Спасение Западом собственной души притечёт к нему от порабощаемых им и колонизируемых народов и стран, но совершенно в ином смысле – непритворного заглубления в собственную сагу страданий, и от покаяния перед своими настоящими, а не придуманными жертвами. Мир действительно жесток, но для противостояния его жестокости нужно осознать меру своей гордыни и заплакать о ней как о смертном грехе.
Когда-нибудь Христос явится в раскаявшиеся перед всеми нами Европу и США. Только бы не было слишком поздно.
Источник: НИР №2, 2026
Сергей АРУТЮНОВ