Что такое неолитизация? Был ли культурный код у древних людей, и как они его понимали? Что бы спросили археологи у человека, жившего девять тысяч лет назад?
Становится ли человечество умнее? Об этом рассказывает Дмитрий Николаевич ЕНЬШИН, научный сотрудник сектора археологии и природных реконструкций Тюменского научного центра СО РАН.
– Дмитрий, в чём суть вашей нынешней работы?
– Я возглавляю одну из наших экспедиций, она носит название «Мергенская археологическая экспедиция» – по названию района, в котором мы работаем. Это территория Нижнего Приишимья – центральная часть лесостепной зоны Западной Сибири.
– Почему эта территория важна для исследований?
– Она находится на стыке нескольких культурно-географических областей. С одной стороны это Зауралье, восточные склоны Урала, совершенно особая территория, на которой складывалась особая культура в период неолита. К востоку от нас – низменные территории: это Барабинская лесостепь, среднее Прииртышье. К югу от нас располагается лесостепная зона современного Казахстана, и это уже совершенно другой мир. К северу – тайга. Мы в долине Приишимья оказываемся на перекрёстке этих путей, и он начинает функционировать с момента глобального освоения территорий в раннее неолитическое время.
– Что это такое – неолитизация?
– Это очень широкое понятие, которое изначально было применено к удалённым от нас территориям: современная Западная Азия, Ближний Восток, где зарождается, по принятой сегодня концепции, Европейская цивилизация будущего. Это неолитическая революция, где человечество впервые переходит от форм присваивающего хозяйства, общества охотников, собирателей, рыболовов к обществу земледельцев, скотоводов. Это гигантский шаг человечества, всё равно что выход в космос.
– Люди стали созидателями?
– Да. И одним из маркеров этой революции становится изобретение первого искусственного материала – керамики. Люди перешли к оседлому образу жизни, им потребовались ёмкости, в которых можно было хранить новые виды продовольствия, в первую очередь зерно. Они изготовили первые глиняные сосуды, и появление гончарства – один из маркеров неолитической революции. На наших территориях в эпоху неолита не было производящего хозяйства, мы как раз этим и отличаемся, ресурс территории позволял успешно существовать древним коллективам охотой, рыболовством и собирательством. Глобального перехода от присваивающего к производящему хозяйству у нас не случилось.
– Каким же образом тогда вы видите этот переход?
– Этот переход у нас маркируется глобальными изменениями культуры человека: до этого он был мобильным охотником, который охотился на мамонтовую фауну – это носороги, мамонты, большерогие олени и т.д. Он постоянно перемещался за этими стадами, не имел стационарных посёлков, всё было лёгкое, простое. А именно в начале седьмого тысячелетия до новой эры мы видим, что появляются крупные стационарные поселки, человек становится более оседлым, он переходит к более производительным формам хозяйствования, в частности появляется запорное рыболовство – это когда люди садятся на определённой территории, например, где есть система озеро–протока–река, в период нереста перекрывают постройками некоторые участки – и черпают оттуда рыбу.
– Как давно произошла эта революция?
– На нашей территории мы фиксируем её порядка девяти тысяч лет назад, это седьмое тысячелетие до новой эры.
– Что вдруг случилось с человеком? Почему его перестал устраивать прежний образ жизни?
– Мы фиксируем несколько причин, по которым здесь произошли изменения. В первую очередь – сюда приходят новые люди. Прежние, те, что жили здесь раньше, скорее всего, влились в новое общество, ассимилировались. Тогда на этой территории было не очень большое количество населения, им просто не за что было воевать. Всем хватало места и ресурсов. Здесь скорее был интерес к женскому полу как средству против близкородственных кровосмешений.
– Почему и откуда они сюда пришли?
– Это главные вопросы неолитизации нашей территории, мы сейчас над ними работаем. По существующей, принятой гипотезе новые люди пришли с юга. Неолитизация требовала социальной перестройки общества: для того чтобы строить серьёзные поселения, дома с площадью в 100 квадратных метров сложной организации, нужна была консолидация жителей на определённых мировоззренческих принципах. В этот период, помимо материальной культуры, происходит трансформация мировоззрения.
– Значит, для этих «новых людей» неолитизация прошла раньше – они просто пошли осваивать новые территории?
– Да, они пришли с этим неолитическим набором. Вернусь к вашему вопросу, почему это случилось. Они сюда пришли по двум причинам. Первое – это климатические изменения. В этот период на южных территориях, в частности в Прикаспии, Приаралье, начинаются колебания в пользу сначала увлажнения, заболачивания территорий, потом – опустынивания. Человек начинает искать более близкие к нему климатические условия и перемещаться.
Второй фактор – неолитическая революция привела к увеличению населения, его переизбытку. Эти люди начинают перемещаться и делать эту территорию своей. И здесь важно, что они, как любое традиционное общество, эту территорию осваивают не только утилитарно, оформляя охотничьи угодья, выстраивая модель хозяйствования, – они эту территорию делают своей при помощи определённых ритуальных действий и комплексов. Мы это видим на поселениях, фиксируем «строительные жертвы» (люди, животные и орудия труда), которые при закладке построек посыпались охрой – природной краской, обмазывались глиной.
– Каких людей приносили в жертву?
– Если пользоваться нашей терминологией, это две маргинальные категории общества: пожилые люди и младенцы. Почему я говорю «маргинальные»: в традиционных обществах старик – это тот человек, который уже «одной ногой» в потустороннем мире. Младенец до обряда инициации, примерно до 9–12 лет, ещё представитель того мира. То есть две эти категории считаются связанными с потусторонним миром. И мы это видим в жертвах на наших поселениях. В частности, в одном из домов под центральным очагом найдено погребение старика, а на периферии похоронен младенец.
– С младенцем понятно, а что значит старик в те времена?
– Наши представления о старости, зрелости и юношестве совершенно не совпадают с теми, что царили в том обществе. Как вообще возраст определяется антропологами? У них есть своя система, свои маркеры, но когда сохранность костей усопшего не позволяет воспользоваться всем доступным набором половых признаков, основным индикатором становятся зубы и, в частности, степень их сточенности. В нашем случае было именно так. Старик – это от 35 до 40 лет. Мы находим такие жертвы, а в полу одного из домов была яма, в которую уложены поломанные орудия труда из кости и рога, гарпуны, наконечники стрел.
– Зачем их туда уложили?
– Они были преднамеренно поломаны. Это показал трасологический анализ под микроскопом. Всё поломано, уложено, обмазано белой глиной и посыпано красной краской, которая символизировала кровь. Это обряды уже иного характера, чем жертвоприношения, – скорее промысловая обрядность, чтобы общество имело успех в охоте, рыболовстве, что обеспечивало выживание древних коллективов. Есть и головы основного промыслового крупного животного – лосей, сложенные в жилище. Если брать Западную Сибирь, это, наверное, чуть ли не единственный памятник такого рода, где в культурных слоях сохраняются органические материалы – кость и рог.
– А где всё это хранится?
– Мы передали находки на анализ в Екатеринбург, в профильный институт, где работают люди, занимающиеся археозоологией, они определяют вид, возраст этих животных. Мы специалисты по артефактам – тем, что изготавливал человек, а то, что он ел, на кого охотился – это уже к другим специалистам.
– Удаётся ли вам провести ДНК-анализ останков людей, которые вы находите?
– Да, более того, мы работаем здесь в тесной связке не только с нашими специалистами. До недавнего времени мы работали со специалистами из-за рубежа, у нас вышла серия статей в ведущих изданиях планеты – это Nature, Science [1], как раз посвящённых генетическим исследованиям. Здесь появилась ещё одна интересная проблема и стимул продолжать наши работы, получать новый материал. Когда мы выстроили генетические схемы, выяснилось, что Западная Сибирь – это терра инкогнита, белое пятно в части генетики древних неолитических людей. У нас довольно мало могильников, где мы можем получить древние ДНК, и это тоже парадокс неолитической эпохи на нашей территории. К западу и востоку от нас они есть, а на нашей территории – раз-два и обчёлся. Как раз территория нижнего Приишимья, где мы работаем, один из немногих таких источников. На сегодняшний день данные по генетике получены, но они пока не позволяют нам связать этих людей ни с западом, ни с востоком. Это тоже знак вопроса – а почему? Поэтому мы продолжаем работы. Прошлый полевой сезон нам дал очень хорошие результаты с человеческими погребениями – это уникальный святилищный комплекс, который позволяет нам проводить аналогии даже с такими отдалёнными территориями, как Восточная и Западная Европа даже до Великобритании. Дело в том, что комплекс, который мы обнаружили, чисто архитектурно, планиграфически, очень похож на известные в Европе круговые ронделлы и хенджы. Стоунхендж – круговая структура.
– Значит, эти люди могли прийти даже оттуда?
– Нет, скорее в разных обществах одновременно происходит трансформация мировоззрения, и эти представления о круге как основополагающем в строении мира были всеобщими. Мы не можем связывать Великобританию и Западную Сибирь – это слишком далеко. Тем не менее, если говорить о европейской части, здесь мы не исключаем и какой-то один источник, откуда вышли все эти люди, – Ближний Восток.
– Как вы обнаружили этот круговой комплекс?
– Мы проводили геомагнитные исследования и наткнулись на него. Что такое геомагнитное исследование? Оно проводится при помощи геомагнитного сканера, который просвечивает определённую территорию, посылая импульсы в землю, и на разных откликах от разных слоёв земли по химическому, физическому составу мы получаем ту или иную информацию.
– Вы сами проводите такие исследования, или вам помогают геофизики?
– Геофизики, конечно. Они ходят с нами в экспедиции, мы работаем в связке. И вот, проводя такое исследование, мы выявили круг, где через равные промежутки идут пятна неких объектов, и в центре – квадрат, который, как выяснилось в результате наших работ, представлял собой большой дом, окружённый рвом, и по этому рву были установлены в ямах столбы. Здесь мы имеем дело именно со святилищным объектом, причём одним из самых ранних в Северной Азии.
– Можно сказать, что это древний храм?
– Мы склоняемся к подобной интерпретации, хоть она и слишком широкая. Скорее протохрамовый комплекс. Он совершенно отличается от остальных построек, которые представляют собой просто жилища, общественные дома. В этом году мы выяснили, что его окружают ещё и человеческие погребения, клады с остатками животных, рыб – всё это говорит о том, что это место имеет сакральное значение. Недавно академик Вячеслав Иванович Молодин исследовал в Барабинской лесостепи что-то подобное, но оно несколько отличается от нашего. На Урале известны такие культовые сооружения, как насыпные холмы, но это другое сооружение, там своя специфика. В целом же на территории Западной Сибири такого больше неизвестно.
– Видите ли вы признаки эмпатии у древнего человечества? Скажем, чтобы они выхаживали раненых, больных, старых, которым вроде жить осталось недолго?
– Сложно сказать. Мы имеем дело не с могильником как таковым, где просто хоронили умерших, – здесь несколько иное, именно ритуальное, сакральное, жертвенное. Здесь реконструировать, как они относились к таким людям, довольно сложно, потому что это не постоянное, обыденное, рутинное отношение к мёртвым. Хотя здесь, когда совместно с антропологами исследовали одно из погребений, мы с коллегами столкнулись с тем, что человека не просто похоронили, а с ним потом производили ещё какие-то манипуляции. Они его зачем-то раскапывали, перемещали, и так несколько раз. Зачем – мы пока не знаем.
– Вы не обнаруживали каких-то конструкций для сращивания костей, следов операций? Знаю, что в древности такое случалось. Даже трепанации делали.
– Здесь, на наших материалах, пока такого нет. Это уникальные комплексы, единичные находки. Тем не менее они позволяют судить об образе жизни тех людей. Думаю, они ещё много чем нас удивят.
– Как вам кажется, те люди были совершенно другими, нежели мы?
– Если мы говорим о физиологии, они были очень на нас похожи – это уже человек современного вида. Если бы можно было их сюда переместить и переодеть, мы бы даже не поняли, что это древние люди. Но по мышлению, по образу жизни они совершенно другие: у них иное восприятие окружающего пространства. Оно для них гораздо шире, это был целый мир, поделённый на ярусы. О чём говорить, если даже наши современные представления о коренных народах той же Западной Сибири, хантов, ненцев, манси, совсем не полны. Если с ними более плотно, долговременно общаться, ты понимаешь, что это совсем другие люди, чем мы. Я имею опыт довольно длительного нахождения рядом с оленеводами в Арктике – у них другое представление о времени, пространстве. То, что нам кажется непонятным и неприемлемым, для них совершенно нормально.
– Например?
– Например, зимой в Арктике съездить в гости на пару часов за 400–500 километров на оленях – вообще запросто. У нас суженное пространство с автомобилями, самолётами. Для них оно широкое, и нет понятия экономии времени. Время едино и непрерывно. Когда они связаны со своим хозяйством в летний, осенний, зимний период – тогда время сужается. Они в постоянном цикле со своим стадом оленей, в постоянной работе. Когда видишь это со стороны, кажется, что это невозможные нагрузки, а это наша современность. У народов тех периодов было всё гораздо насыщеннее, потому что они находились ещё на стадии присваивающего хозяйства, у них не было под боком стада – надо было сначала найти, загнать, догнать, добыть.
– Я вижу, среди ваших находок в основном утилитарные предметы: посуда, орудия труда. А находите ли вы признаки культуры того человека?
– Все эти предметы и являются отражением культуры того человека. Если мы говорим о гончарстве, о посуде, в которой он хранил и готовил пищу, – она вся покрыта орнаментом. Казалось бы, это совершенно не обязательно, но они разрисовывали свои горшки. Для них это было фактически непременным ритуалом, поскольку орнамент – не только украшение, а ещё и самоидентификация. Это как паспорт культуры. Мы отличаем одно общество от другого сейчас, не имея их одежды, не зная языка, по тем изображениям, которые они наносили на керамическую посуду, изделия из рога и кости. Они тем самым себя идентифицировали. Мы видим, что на разных территориях люди живут с разными знаковыми системами. Более того, когда люди одной группы населения смешиваются с другой, мы это видим и в смешении орнаментов, и в формах сосудов, и т.д. В этих изображениях зашифровано их восприятие мироустройства на сакральном уровне.
– В сознании обывателя присутствует точка зрения, что чем человек был древнее, тем он был глупее. Как вы думаете, человек становится умнее в эволюционном плане?
– Я бы не сказал, что вообще можно применять такую категорию. Человеку стало с течением тысячелетий доступно больше информации о тех или иных процессах. Но для того уровня информированности, на которым находился тот человек, это были гениальные люди.
– В чём их гениальность?
– Для того времени, для тех условий они обладали теми знаниями и навыками, которые позволяли им применять даже физические процессы и использовать их в своих целях. Приведу простой пример. Что представляли собой их дома? Это жилища полуземляночного типа, наполовину углублённые в грунт от поверхности примерно на метр. И в полах этих домов по периметру были прорыты каналы шириной около 40 см, глубиной около метра, и в противоположных стенах они были выведены за пределы котлованов.
– Канализация?
– Нет, это гораздо более интересная вещь. Анализируя, мы пришли к выводу, что в период функционирования домов эти каналы были сверху перекрыты – то есть это такие трубы. По характеру их заполнение было углистое. То, как в определённых местах в них помещали горящие угли, навело нас на мысль, что это первые, самые древние отопительные системы.
– Холодно же, Сибирь!
– Да, и, скорее всего, в противоположных выступах были изготовлены и установлены из дерева трубы, чтобы создавать тягу, – чем выше труба, тем тяга больше. Собственно, планиграфический почвенный анализ, который провели наши коллеги-почвоведы, это подтверждает. Представьте: девять тысяч лет назад, когда человек ещё занимался охотой и рыболовством, у него уже были представления, что свой комфорт можно обеспечивать таким образом. Подобные системы известны, но гораздо позднее – по эпохе Средневековья в Маньчжурии, например. Это задокументированное кановое отопление под полом. Они известны в неолитической культуре Швеции – тоже гораздо позднее.
– Если бы к вам сейчас зашёл такой человек, о чём бы вы его спросили?
– Первое и самое главное: откуда вы здесь появились? На сегодняшний день это один из главных вопросов, и мы с коллегами из разных научных центров – из Новосибирска, из Самары, Санкт-Петербурга – постоянно дискутируем на эту тему. Парадоксальные вещи, противоречащие логике, начинают сейчас появляться. Например, до недавнего времени мы говорили, что люди скорее всего пришли к нам из прикаспийских районов, из дельты Волги. На сегодняшний день мы точно знаем, что технология производства посуды на нашей территории и на территории Прикаспия отличается совершенно.
Второе: мы получаем даты с наших комплексов – каким-то образом оказалось, что наши неолитические поселения на 100–300 лет древнее, чем в Прикаспии, и это говорит о том, что прежняя гипотеза не работает. Соответственно, у нас этот вопрос остаётся: откуда они появляются? Поскольку они появляются с уже сформировавшейся гончарной технологией, мы не видим здесь признаков того, как человек ищет, экспериментирует, выбрасывает какие-то не получившиеся сосуды. Ведь слепить сосуд – это не то что взять глину и что-то вылепить. Древний сосуд – это уникальная вещь: там своя рецептура, свои добавки, принципы, приёмы лепки. Даже обжиг – это целое искусство, чтобы сосуд не лопнул. Это всё человек знал на тот момент. Он здесь появляется с готовыми технологиями. Откуда он появляется – главный вопрос.
– А ещё вопросы есть?
– Понятно, что нас очень интересуют вопросы, на которые мы, скорее всего, не найдём однозначных ответов, касающиеся мировоззренческих граней жизни древних людей. Это всё, что связано с ритуалами, обрядами. Очень интересны вопросы о взаимодействии разных коллективов. Например, мы фиксируем, что у нас жило население на берегах озера Мергень в долине реки Ишим, и в определённый период к ним приходят с другой культурной традицией, с другим гончарством с территории соседней речной системы реки Тобол. И мы точно знаем – они составляют единый социум: мы видим дома, в которых уже посуда одной группы и посуда другой, смешанная. Мы понимаем, что они вступили в связь и представляют теперь собой одно общество. Как это происходило?
– Мирным путём или пришлось повоевать?
– Да. А как складывались их семейно-брачные отношения? Зная, как это устроено в традиционных обществах коренных народов, которые максимально близки к древним, мы понимаем, что это довольно сложные системы. Как они между собой общались: на одном языке или нет? Одного они происхождения или нет, учитывая, что гончарство было разным? Как они появляются на соседних территориях, откуда берутся? Откуда вообще появляется на этих территориях знание о том, как изготавливать эту посуду? В общем, я бы забросал их вопросами.
– А как бы вы объяснили, например, школьнику, который совсем ничего в этом не понимает, почему всё это важно для нас, современного человечества?
– Начну с того, что я сам школьником пришёл в археологию. Я считаю, что моя судьба сложилась прекрасно: я изначально житель тех территорий, на которых сейчас работаю. Я там родился, прожил и в первую экспедицию попал, будучи школьником восьмого класса. Я из Ишима, рядом с ним соседний район на границе с Казахстаном – Казанский район. Вот я оттуда, из села Казанское. Я попал в первую экспедицию как раз с будущими коллегами из Тюменского научного центра, и меня это сразу очень заинтересовало. В первую очередь потому, что я погрузился несколько глубже в историю родной земли. Это ключевое и базовое – я увлекался историей, моя учительница истории предложила поучаствовать в экспедиции, я согласился, и для меня открылся новый мир. Будем честными: для обывателя история начинается здесь у нас, в Тюменской области, Западной Сибири, почему-то с Ермака. В представлении обывателя до Ермака почему-то ничего не было. Белое пятно. Когда начинаешь разговаривать с людьми, с теми же школьниками, что было всё гораздо древнее и не менее интересно, а может, даже более интересно, у них открывается интерес. Я после первой экспедиции решил, что буду поступать в Тюменский госуниверситет именно на исторический факультет, и заниматься буду археологией – к этому я и пришёл.
– Значит, это просто двигатель нашего прогресса, наше любопытство? Мы бы, наверное, не стали теми, кем стали, если бы древние люди тоже не были любопытны?
– Безусловно. Если бы они не были такими мобильными, склонными к путешествиям, мы бы вообще не выжили. А по поводу утилитарности – мы сейчас находимся на том уровне, когда наша археологическая наука кажется некоторым людям бесполезной, это просто знание ради знания. На самом деле это не так, и мы пытаемся в нашей родной, любимой Тюменской области перебороть такое представление как раз в части включения археологической составляющей в развитие внутреннего туризма. И хорошо, что на сегодняшний день от руководства страны был послан сигнал в регионы, что надо его развивать. Недавно губернатор Тюменской области обратился к чиновникам, чтобы они везде в районах работали в этом направлении. В том же Ишимском районе наработки в этом плане есть. Они сами вышли на нас, зная об уникальности результатов наших работ, и обратились с тем, чтобы мы помогли им разработать программу внедрения этих знаний. Мы с ними начали эти работы.
– И какие успехи?
– К сожалению, в прошлом году у нас был глобальный паводок, он ударил рекой Ишим по всем нашим территориям, и дело немножко застопорилось, но я думаю, что мы вернёмся к этому. Будет интерес не только научный, но и совершенно прагматичный, и он выльется в развитие внутреннего туризма.
– Я знаю, что археологи не любят, когда их спрашивают о самой крутой находке – все находки по-своему важны и ценны. Но всё-таки, какая у вас самая крутая находка?
– Очень частый вопрос. Скажу так: я занимаюсь археологией уже 27 лет, причём мне посчастливилось принять участие в раскопках совершенно различных: разной хронологии, разных типов объектов, на разных территориях. Я уже ушёл от категории «любимая находка», но могу сказать, какой любимый комплекс. Что такое комплекс? Это когда получаешь набор артефактов, знаний, выраженных в почве объектов, которые ты воспринимаешь и можешь интерпретировать. Эти комплексы, о которых я говорил, – древние поселения в долине Ишима, а сейчас новейшее святилище, к которому мы только приступили, – уникальнейшие объекты, они вызывают восхищение.
– Что вы чувствуете, когда находите такой объект? Есть ли ощущение машины времени?
– Совершенно верно: это ощущение машины времени, а ещё это небывалый азарт. И ещё боязнь окончания полевого сезона. Представьте: мы живём в стационарном лагере, очень хорошо организованном, нам комфортно там жить – порядка трёх месяцев на постоянной основе.
– Вы уже становитесь оседлыми?
– Да. В топоним местных охотников даже вошло наименование «поехать на охоту на раскопки». Сначала это начало лета, весна, и вот приближаемся к осени, начинаются ночные заморозки, дожди, где-то снежок пролетает, а ты ещё не успеваешь до конца всё выбрать и понимаешь, что это останется на следующий сезон. В общем-то ничего страшного в этом нет – в следующем году приедешь и продолжишь. Но боязнь – вдруг что-то случится? Вдруг что-то самое важное ты не успел? Такой момент есть. Но в целом это счастье.
Беседовала Наталия ЛЕСКОВА
Источник: НИР №8, 2025
[1] Narasimhan VM, Patterson N, Moorjani P. et al. The formation of human populations in South and Central Asia. Science 365: eaat7487, 1–15 (2019) https://doi.org/10.1126/science.aat7487; Allentoft, M.E., Sikora, M., RefoyoMartínez, A. et al. Population genomics of post-glacial western Eurasia. Nature 625, 301–311 (2024) https://doi.org/10.1038/s41586–023–06865–0