В бесовские 90‑е я мало интересовался религией – исконное православное христианство из водоворота буйствовавших на нашей земле сект и западного, и восточного образца,
казалось, выглядывало лишь на миг, словно зимнее солнце, заливалось по нам, грешным, слезами и вновь скрывалось.
Помню те ощущения довольно отчётливо: досаду на то, что нечто подлинное и неподменное скрывается от моего тогда праздного любопытства, и не спасает мгновенно, и ничего не гарантирует, а требует неустанной и кропотливой внутренней работы…
Так или иначе, к началу нулевых я пришёл изверившимся и усталым куда больше, чем к падению страны десятилетием раньше. В 2004‑м один Р.Г., из выпускников Литинститута, пытавшийся остаться в Москве путём поступления в аспирантуру (употребив на то множество усилий, ничем, впрочем, не увенчавшихся), пригласил меня на армянское Рождество, бывающее каждый раз ровно за сутки до православного. Я согласился.
Повечерие называлось «Чрагалуйс» – «Возжигание свечей». Мы пришли на армянское кладбище около Ваганьковского (тоже, кажется, армянский корень, хотя «ваганить» на старорусском означало веселиться и озоровать, а старорусские ваганы – так и вовсе псари) ещё до сумерек. Около небольших ворот играло двое или трое дудукистов, и я положил им в судок некоторую мелочь. Далее мы проследовали мимо типично советских ещё газетных щитов с церковной информацией и вошли к экзарху. На пороге его кабинета Р. остановился и негромко произнёс:
– Сарбазан?
Сидевший в глубине покоев поднял взгляд, кивнул и, уже вставая, сделал приглашающий жест. Мы вошли.
Разговор шёл по-армянски, и я даже не стал делать вида, что понимаю, о чём речь. Р. указал на меня, и я слегка поклонился человеку в чёрно-лиловой рясе с большим крестом на груди. Владыка Ерзас произвёл впечатление борца-вольника: при необъятной вширь фигуре была в нём абсолютно тигриная плавность. Взгляд его был ясен и твёрд: он видел, что говорить со мной особенно не о чем. Я слишком далеко отстоял и от него, и от того, что его действительно занимало. Иная жизнь, иной опыт, незнание ни веры, ни культуры, низкое социальное и имущественное положение… Я не был просителем. Если бы просил о милости, он почти наверняка снизошёл бы.
Видимо, в тот момент в мой адрес и было произнесено слово «поэт», и тогда он подошёл к полкам, вынув оттуда книгу в небесной обложке. «Стихи об Армении», конечно же. О чём же ещё. Этих стихов я до сих пор избегаю, поскольку в переводах они выглядят беспомощно, а без перевода совершенно непостижимы.
Учтиво попрощавшись, мы вышли обратно в январскую Москву. Храм был неподалёку от покоев экзарха, брат которого был армянским католикосом, то есть главой всей Армянской Апостольской Церкви, с резиденцией, как я помнил, в Эчмиадзине, о котором я от отца армянина усвоил только одно: там собрано впечатляющее (непомерное, непредставимое) количество книг на языках, что лично мне уже никогда не поддадутся.
Начинало темнеть, и мы вошли в храм, выстроенный какими-то армянскими купцами не так уж и давно, лет сто назад. Интересовавшийся архитектурой, я бы сказал, что специфические армянские черты в облике храма скорее отсутствовали. Это была классицистическая церковь с массивным куполом, какие можно встретить в старой части Москвы. Единственным, что несколько останавливало внимание перед ней, были узкие металлические конструкции, которые я бы принял за принадлежности загородного пикника – остеклённые ящики с песком под навесами и на подпорках. В таких при желании можно бы было сварить кофе по-турецки, но, к удивлению моему, в песке горели свечи.
Служба открылась, как в театре, раздвиганием бордового занавеса с крупным и витым серебряным крестом. По бокам от священника встало двое молодых людей в урочно длинных одеяниях с шестами, заканчивающимися серебряными тарелками с бубенцами. Понеслись над собравшимися часто повторяющиеся возглашания, мелодично запел немногочисленный хор, и мне показалось, что это духовное действо и было древнейшим театром на земле, не нуждающимся в каком-либо особом толковании. В двери слева и сзади тихо входили и тихо же выходили. Я думал – вот народ моего отца, экзотический уже даже для меня, не то что для обычного наблюдателя. Вычурно одетые старухи с ястребиным глазами и крючковатыми носами, невысокие старики с прямыми спинами, целые почтенные семейства с беззаботным детьми отчаянно восточного вида – неужели это та самая судьба, которой я избежал трудами своей русской матери? Покинуть обволакивающие объятья диаспоры значило бежать в общую судьбу большого народа без малейшей скидки на какие-либо прихоти или неотчётливость выбора. Вопрос лишь в том, чужим всему и навсегда ты, полукровка, себя считаешь, или точно так же, и с такими же малыми основаниями, своим. Зависит от настроя…
В какой-то момент центральный проход вдруг весь опустился на одно колено, прикрыв глаза левой рукой.
– Покаяние,– шепнул мне Р.– Можешь покаяться и ты.
Несколько опешив, я всё-таки отдал дань традиции – преклонил правое колено, закрылся левой рукой, и – чудо! – окружающий мир перестал существовать. Настала тишина, едва нарушаемая перезвоном бубенцов на шестах молодых людей. Всё смолкло. Что я мог сказать Христу? Только то, что обращаюсь к нему всего второй раз в жизни. Что грешен, что скучаю по отцу, волнуюсь о матери, хотел бы обрести счастье продления рода. Банальности, понятные и так.
Но что-то вошло в меня тогда и помимо смущения. Может, впервые – ощущение ясного ответа. Тень покоя, возможности утешения там, где, казалось, его не могло быть.
Выйдя после двух часов службы из храма со свечами, принесёнными мне Р., я зажигал их от уже горящих в песке и слышал их тонкий треск. Уже ночной ветер пытался задуть их, но они сопротивлялись набегающему сумраку изо всех своих малых сил.
То ощущение так понравилось мне, что после того я почти каждый год приезжал в канун армянского Рождества на улицу 1905‑го года и шёл тёмными переулками ко храму, ища в себе светлой отрешённости от самого себя.
Через несколько лет армяне соорудили себе большой собор в другом районе, неподалёку от музея Вооружённых сил, ЦДРА и театра Советской армии. Квартал был мне знаком, и я попытался следовать канону и там, но что-то начало сламываться внутри – огромная церковь предсказуемо не дала ощущения, которое было мне так дорого, – интимности исповедания. В соборе разбежалась по углам и больше не возродилась во мне таинственная мгла, предчувствие великой милости уступило место суете большого собрания, люди которого заметно отличались от старой московской интеллигенции. Это были, на мой взгляд, в большинстве своём другие, горделивые, удачливые и часто многодетные семьи из числа «поднявшихся» в коммерции. Дорогие шубы матрон и сшитые на заказ костюмы глав семейств убедили меня в том, что в их среде я абсолютно чужой. Да, я приходил не к ним, а ко Христу, но на лицах их было написано: «Мы построили этот великолепный собор, мы жертвовали на него». Я, кстати, тоже что-то опускал в ящик пожертвований в предшествовавшие открытию годы, но что был мой нищий вклад в сравнении с их выразительными походками, говорящими сами за себя? Роспись нового собора показалась мне несколько в духе живописи 1980‑х годов – это была именно живопись, поскольку девятимиллионная Армянская Церковь не боготворит икон. Нет-нет, никакого предубеждения в духе иконоборчества, но так выражается её национальное начало. Лучше хачкар (камень-крест). Принять армянское крещение можно лишь по рекомендации одного из церковных прихожан, и вообще там целая процедура, подробно расписанная на портале ААЦ.
Крестясь в армянство без языка, не понимающий ни слова из грабара (языка, на котором ААЦ ведёт богослужение), я, не стремившийся никуда, кроме русской поэзии, совершил бы поступок, с моей уже выработавшейся к тому времени точки зрения, исключительно странный и манерный, примкнув к тому, постижение чего заняло бы у меня не один десяток лет. В новом тысячелетии считали не на десятилетия, а максимум на полгода вперёд. Вера отцов… ассимилянт вряд ли её достоин. Я не просто русский по матери, я человек русской судьбы – шепнул я себе тогда, и на том поклонился и отступил, благодарный Армянской Апостольской Церкви за представление о Литургии как таковой, что по любым временам уже немало.
Спустя всего несколько лет я был крещён по русскому православному обряду в Новодевичьем монастыре.
Источник: НИР №2, 2026
Сергей АРУТЮНОВ