Мы продолжаем серию статей, посвящённых возврату советской культуры к исторической преемственности. Этот сложный процесс, развернувшийся в период с середины 1930‑х
до середины 1950‑х годов, остаётся во многом не изученным.
Хроники Духовного Авангарда
Дети 1940‑х–1980‑х годов воспринимали образы богатырей как нечто однозначное, само собой разумеющееся. Богатырь — это удалой молодец, наделённый сверхъестественной силой. Он защитник родной земли, заступник обиженных, спаситель красавиц. Но так было не всегда. Формирование богатырского «канона» в XIX столетии прервало сначала вмешательство науки, обнаружившей неожиданные горизонты традиции после того, как в распоряжение исследователей поступили новые записи былин. А затем Октябрьская революция подвергла ревизии всю многовековую культуру России…
Наиболее трезвые строители коммунизма сознавали, что народный эпос следует принять как есть, не пытаясь производить над ним вивисекцию. Ведь народ, от имени коего правили большевики, ошибаться не может. Надо лишь перевести традиционные образы прошлого на язык актуальных смыслов. Анатолий Луначарский в 1919 году назвал Илью Муромца революционером за его бунт против князя Владимира: «Не только решается он самым резким образом протестовать против недостаточной чести, которую оказывает ему князь, но ещё выясняется его глубинная близость с голью кабацкою».
Идею Луначарского подхватил отец-основатель советской скульптуры Сергей Конёнков. В 1923‑м он предложил украсить центральный бассейн Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки, проходившей в Москве на месте нынешнего Парка Горького, скульптурной группой «Сомкните грозные ряды». Это ультрасовременное по тогдашним меркам произведение в виде фонтана было иллюминовано разноцветными лампами (в ночное время предполагалось освещать его прожекторами). Оно явно отсылало зрителя к былинному эпосу. Богатыри, заполучив атрибуты кузнеца и крестьянина, под корень выдирали жало у многоглавого змия, то бишь гидры мировой контрреволюции.
Однако добрый почин столкнулся с противодействием марксистской историографии, настаивавшей на «господских» корнях эпоса. Крупнейший фольклорист Юрий Соколов рекомендовал не объективно собирать фольклор, а подвергать его цензурированию и редактированию, увязывая это «с местными педагогическими, политпросветными организациями, и обязательно проводить в полном согласовании» с партийным и комсомольским руководством.
Больше всего подозрений навлёк русский фольклор как пособник заклеймённого В.И. Лениным «великодержавного шовинизма». В то же время черты этнонационализма в культуре прочих этносов оправдывались тезисом о «тюрьме народов». Это был явный перекос, даже по марксистским меркам, ибо этнос не обязан платить по счетам правящей верхушки, тем паче что правила Империей династия отнюдь не русского происхождения.
В 1920‑е – середине 1930‑х годов сборники русских былин практически не издавались, а эпос «угнетавшихся» великороссами народов печатался книга за книгой: осетинский эпос о нартах (1925–1928), бурятский эпос о Гэсэре (1930–1931), мансийская поэма «Янгал маа» (1933), алтайский «Когутэй» (1935)… В 1933 году вышло даже роскошное издание «Калевалы» с иллюстрациями учеников Павла Филонова, хотя ни Финляндия, ни Эстония в состав СССР не входили, а русское население Автономной Карельской ССР превышало карельское более чем в полтора раза. По мотивам татарского и башкирского эпосов Антоном Эйхенвальдом ещё в Швейцарии была написана опера «Степь», поставленная на сцене Самарского оперного театра (1931).
Наблюдалось ли нечто подобное в отношении русского эпоса? Лишь в 1934 году в Большом театре приступили к постановке «Садко» Н.А. Римского-Корсакова (1897). Хоть гусляр Садко и причислен к богатырям, в их ряду он стоит особняком. Былина о нём напоминает скорее одно из чудес святителя Николая. Дополнительного «цензурирования» опера не требовала: композитор, находившийся под влиянием апологета язычества критика Владимира Стасова, сам «отредактировал» легенду, исключив оттуда Николу и введя вместо него жуткое «Старчище».
Классических богатырей зритель смог впервые увидеть на сцене в 1931–1932 годах, правда, далеко не в классической, а в «классовой» трактовке. Буффонада Николая Адуева «Крещение Руси» предлагалась сразу двумя Театрами Сатиры: в Москве и Ленинграде. Троица богатырей изображала жандармов, князь Владимир пародировал давно упокоившегося Александра III, а непросыхающий Микула Селянинович, едва ворочая языком, рубил правду-матку. На этом фоне «фашистская» Византия (на её груди красовалась свастика) выглядела, по мнению рецензентов, как «светоч культуры».
Поревновав успеху коллег, Александр Таиров решил ставить нечто подобное в Камерном театре, только сделать это надо было более стильно, вкусно, короче, на две головы выше, чем «сатирики», заодно утерев нос новатору Всеволоду Мейерхольду. Таиров решил действовать строго по-научному. Близился 100‑летний юбилей А.П. Бородина, и Александр Яковлевич с помощью музыковеда П.А. Ламма реконструировал комедийную оперу классика «Богатыри» (1867).
Эта опера пародировала оперу как жанр, поэтому её считают первой российской опереттой. Бородин использовал популярные мотивы Мейербера, Россини, Кавоса, Верди, Оффенбаха и других европейских композиторов, а из отечественных – Даргомыжского и, наконец, себя самого (55 процентов – заимствованная, 45 процентов – оригинальная музыка). Бородин высмеивал фальшивую «народность», пресловутую «смесь французского с нижегородским», которая подчас затмевает в искусстве подлинный патриотизм. Данный опус Александр Прокофьевич не переоценивал, поэтому убрал свою фамилию с афиш и никогда не включал «Богатырей» в авторский перечень произведений, в отличие от «Богатырской симфонии», принёсшей композитору славу.
Несмотря на то (а быть может, из-за того что), «Богатыри» для своей эпохи оказались чересчур авангардны, их премьера с треском провалилась. Искомая сенсация для юбилея, да ещё жанрово подходящая. Ведь то, над чем беззлобно подтрунивали Бородин и его либреттист Виктор Крылов, можно было, так сказать, политически заострить. По совету председателя Комитета по делам искусств Платона Керженцева Таиров пригласил главного большевистского рапсода Демьяна Бедного освежить либретто.
Над Демьяном Бедным принято подтрунивать, но следует помнить, что тот собрал одну из лучших личных библиотек, к помощи которой часто прибегал И.В. Сталин (чтоб далеко не ходить – Д. Бедный жил в Кремле). Ефим Придворов (настоящее имя поэта) был высокообразованным человеком. По протекции великого князя Константина Константиновича поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, успешно его закончив; Ефиму даже предложили стажироваться на кафедре. Направив Таирова к Бедному, Керженцев учёл давний интерес поэта к фольклору и к древнерусской истории.
В итоге Бедный полностью переделал либретто и придал действу не абстрактный, а конкретно-исторический, точнее, антирелигиозный характер, вслед за Адуевым подвергнув осмеянию Крещение Руси. Удельный князь Густомысл у Бедного заменён на великого князя Владимира, жена Густомысла – на княгиню Рогнеду Полоцкую, не забыт грек Анастас (Анастасий Корсунянин, первый настоятель Десятинной церкви в Киеве) и т.д. Чтоб добавить «достоверности», Таиров сделал художником-постановщиком бывшего иконописца-палешанина Павла Баженова, который создал галерею гротескных образов (им нельзя отказать в определённой стильности), одним боком напоминающих средневековые миниатюры, другим – карикатуры.
Спектакль предваряли многочисленные публикации в научной периодике и газетах, интервью, отзывы критиков. Он соединял все достижения «синтетического театра» Таирова и призван был сделаться триумфом режиссёра. Вишенкой на торте стала ватага разбойников во главе с атаманом Угаром, который переодевался богатырём Фомой, чтобы проникнуть во дворец и завладеть княжной Забавой. На фоне малахольных, опухших от безделья богатырей разбойники имели вид драйвовых пассионариев. Газета «Советское искусство», правда, делала оговорку: «Демьян объектом для сатиры взял не подлинных сказочных народных героев богатырского эпоса – Илью Муромца, Добрыню Никитича, Микулу Селяниновича, а тех самых “богатырей”, над которыми народ издевается в своих былинах». Премьера состоялась 29 октября 1936 года.
Придя на один из премьерных спектаклей, Керженцев ничего не сказал и поспешно уехал. На другой день в воскресенье утром на спектакль, шедший уже в седьмой раз, без предупреждения приехал глава правительства Вячеслав Молотов с семьей. Как позднее вспоминал актёр Юлий Хмельницкий, «семейство расположилось в директорской ложе, что примыкала непосредственно к кабинету Таирова. Кончился спектакль, зрители, как всегда, горячо его приняли. В ложе все, включая В.М. Молотова, стоя аплодировали. Со сцены мы все это видели. Затем вошёл в ложу Таиров, это мы тоже наблюдали. Но о чём они разговаривали – этого, конечно, мы услышать не могли. А позднее узнали от Таирова, что Молотов похвалил спектакль: “Интересный, весёлый спектакль, но я не очень уверен, что всё это правильно исторически…”. А на другой день утром грянул гром! В газете “Правда” – редакционная статья под страшным заглавием “Театр, чуждый народу”».
«Безобразие! Богатыри ведь были замечательные люди!» – передали потом Таирову отзыв Молотова. После заседания Политбюро ВКП(б) Комитет по делам искусств принял постановление о снятии пьесы «Богатыри» с репертуара. Об этом постановлении кто только ни высказывался, но почему-то никто не обращает внимания на тот факт, что первым обвинительным пунктом значилось совсем не «очернение» богатырей, «носителей героических черт русского народа». Это был второй пункт.
Главная претензия со стороны партийного руководства состояла в попытке возвеличивания Камерным театром «разбойников Киевской Руси как положительного революционного элемента». «Голь кабацкая» некогда сыграла «положительную» роль в революционной буре, а теперь должна была сгинуть на задворках истории. В.М. Молотов 07.04.1935 подписал знаменитое постановление СНК «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних», предусматривавшее введение смертной казни с 12‑летнего возраста. И хотя данное постановление на деле никогда не применялось, служа устрашением, подростковой преступности был нанесен серьёзный удар. Драконовские меры принимались и на других фронтах войны с криминалитетом. Романтизация разбоя в подобный момент граничила с безумием, и лишь такой зазнавшийся автор, как Д. Бедный, мог это прозевать.
А вот третий пункт был реально неожиданным. Авторы постановки обвинялись с том, что дали «антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры». Сегодня подобная формулировка сама вряд ли может претендовать на «историчность», но тогда это стало первым случаем, когда Крещение Руси оценивалось правительственной инстанцией положительно. Статья в «Историке-марксисте», где оная оценка будет всесторонне обоснована, появится только на следующий, 1937 год.
У «Богатырей» сложилась плохая карма! И Таиров, и Бедный никогда уже не сумели восстановить прежнего влияния. Сохранилась справка начальника секретно-политического отдела ГУГБ комиссара госбезопасности Г.А. Молчанова, составленная на основе информации осведомителей, «Об откликах литераторов и работников искусств на снятие с репертуара пьесы Д. Бедного “Богатыри”». Поражает злорадство театральных деятелей от К.С. Станиславского до М.А. Булгакова, растерянность писателей, неожиданно потерявших горизонт дозволенности, причитания Бедного, что он готов искупить вину, стать рядовым работником Книжной палаты… Ирония в том, что имиджем самому поэту долгие годы служил как раз «рабоче-крестьянский Садко, народный богатырь-смехач» – так окрестил его автор монографии о Д. Бедном 1927 года.
Отныне образ богатыря не должен был размываться, осмеиваться (пусть и с оговорками), ибо прочно смыкался с образом защитника Отечества. «Чудо-богатырями» звал своих солдат Александр Суворов, чей лик освящал теперь Красную армию: «Богатыри! Неприятель от вас дрожит!»; «Тонка щетинка, да не переломить: так чудо-богатыри – покой, опора и слава отечества»; «Чудо-богатыри! Бог нас водит – он нам генерал!»; «Один десятерых своею силою не одолеешь, помощь Божия нужна! Она в присяге: будешь богатырь в бою…» и т.д.
Советская аксиология (раздел философии, изучающий ценности. – Ред.) в середине 1930‑х придвинулась к черте, когда имаго внутри куколки утратил черты гусеницы, но ещё не приобрёл крыльев бабочки. Чтобы это наконец произошло, должен был явиться новый визуальный образ богатырства. Сказ о том – в следующей части.
Продолжение. Начало в №№ 8–9,11 – 2024; № 3 – 2025
Источник: НИР №4, 2026
Роман БАГДАСАРОВ