Так называлась выставка, которая прошла в Государственном музее Востока в конце 2024 года. На ней было представлено более 200 предметов,
включающих ковры, роскошные ткани, миниатюры – раджпутские и персидские, а также знаменитые могольские из рукописи «Бабур-Наме». Восточная мебель, вышивки, металл, камень и лаки Ирана, Турции, Индии, Китая и Японии – область интересов П. И. Щукина (1853–1912) была чрезвычайно широка. О коллекции мусульманского искусства в его собрании, её формировании и значимости нашему корреспонденту рассказал заместитель директора Государственного музея Востока, доктор исторических наук Илья Владимирович ЗАЙЦЕВ.
К 4-й странице обложки
– Илья Владимирович, чем вызван интерес Петра Ивановича Щукина, родившегося и выросшего в старообрядческой семье, к Востоку, к исламскому искусству? Можно ли это увлечение ориентализмом считать данью моде, или причины чисто прагматические, связанные с торговыми семейными делами?
– Прежде всего нужно сказать, что Пётр Иванович обладал великолепной интуицией. Я не думаю, что в деле собирания исламского искусства он следовал по пути европейских коллекционеров. Нет, он дошёл до этого, как мне представляется, сам и достаточно оригинально, причём мы примерно даже можем сказать, когда это увлечение исламским искусством началось. В предисловии к своему известному каталогу «Персидские вещи Щукинского собрания», который был издан в Москве в 1907 году, он писал, что начал собирать персидское исламское искусство за 25 лет до этого. То есть мы можем датировать начало его интереса примерно 1882 годом. Тогда на это искусство ещё мало кто обращал внимание, в Европе к нему проявляли интерес единицы. Правда, Всемирные выставки в Лондоне (1851) и Вене (1873) привлекли внимание к персидскому искусству, но повального ориенталистского увлечения тогда ещё не было. В России же П.И. Щукин совершенно точно был пионером этого дела, это касается и количества, и качества собранных им предметов.
Помимо редкой интуиции, действительно, как вы сказали, существовали и семейные торговые интересы, которые привели Петра Ивановича в Нижний Новгород, на крупнейшую в Российской империи ярмарку. Большое количество торговых лавок на ярмарке принадлежало персам, и со многими из них Щукин был лично связан прежде всего интересами бизнеса. Следствием этих личных контактов с персидскими купцами стало то, что Щукин заинтересовался искусством нашего соседа – Персии. И пополнял он свою коллекцию благодаря этим персидским комиссионерам – людям, которых хорошо знал.
Пётр Иванович очень аккуратно вёл свои коммерческие записи. Этот архив сохранился, и мы можем документально подтвердить, как и у кого Щукин приобрёл многие вещи для своей коллекции. Например, был такой известный исфаганский купец Мирза Ниматулла Ашимов, обладавший некоторым дипломатическим статусом. В отделе рукописей Государственного Исторического музея я нашёл не так давно одно из его писем, датированное 1907 годом. Писал он Щукину по-русски: «Милостивый государь Пётр Иванович! Один проезжий персианин, едущий в Париж, занимающийся продажей старинных вещей и antiquités (антиквариата), имеет с собой очень редкий, изящный экземпляр рукописной книги на персидском языке, которая написана около 400 лет тому назад. Автор этой книги – известный восточный поэт Низами. Вышеназванная книга снабжена многочисленными художествами, написанными масляными красками. Он слышал здесь в магазине Готье, что вы любитель старинных вещей, несколько раз был у вас в амбаре, но вас не застал. Прошу сообщить мне, если вы желаете приобрести эту книгу, где и в какое время может он явиться к вам с этой книгой. С совершенным почтением, Ашимов».
Сохранилось множество документов, которые говорят о том, что Щукин покупал произведения исламского искусства у казанских антикваров, например, у Абдрашитова, который продавал в том числе и булгарские древности. Переписывался Щукин с Леоном Сиклером (1858–1922), преподавателем французского языка в казанской гимназии, коллекционером этнографических памятников и декоративно-прикладного искусства народов Среднего Поволжья. У него на тот момент была, на мой взгляд, самая представительная коллекция татарского народного искусства, прежде всего золотного шитья.
В числе московских поставщиков Щукина был знаменитый Генрих Брокар (1839–1900), предприниматель-парфюмер, владелец фабрики, известной ныне как «Новая заря». Брокар был крупным коллекционером, у него было несколько замечательных восточных вещей, которые Щукин приобрёл. В частности миниатюру, которая приписывается индийскому художнику Бальчанду (XVI – начало XVII вв.). Она хранится в нашем собрании.
Сотрудничал Щукин и с московским купцом Мир-Якупом Макаевым. О нём упоминает в своих записных книжках «Кто что собирает» (1916) А.П. Бахрушин: «Макаев, 75 лет. Татарин очень умный, благообразной наружности, торговавший на Сретенке, против Сретенского монастыря. Специальностью его торговли был всякий вообще восточный товар, но в особенности восточные ткани, затканныя серебром и золотом (но не парча), персидская бронза, оружие, затем фарфор и другие вещи». Примечательно то, что Макаев был одно время старостой замоскворецкой мечети. Так что исламская община Москвы определённым образом связана с Щукиным и его коллекцией.
Конечно, Щукин покупал вещи и среднеазиатского происхождения. Так, к нему через вдову перешла коллекция генерала А.В. Комарова (1830–1904), участника Кавказской войны, начальника Закаспийской области. Военную службу, весьма успешную, он сочетал с этнографическими исследованиями на Кавказе и в Средней Азии, с археологическими раскопками на территории бывшего Туркестана. У него была замечательная коллекция керамики, в том числе и образцы изразцовой плитки с облицовки мавзолеев Шахи-Зинда в Самарканде. Они были представлены на нашей выставке.
Были у Петра Ивановича и поставщики среди западных антикваров. Прежде всего это алжирские евреи братья Бакри, которые в Париже на улице Ришелье держали собственный магазин. Щукин с ними переписывался. Я думаю, что некоторые кашмирские вещи он купил у них. В одном из писем, которое я обнаружил в архиве Щукина, как раз Бакри сообщает о том, что распродаётся хорошая кашмирская коллекция и он готов её или некоторые вещи из неё Щукину уступить.
В целом у Щукина был очень широкий круг деловых партнёров и поставщиков. Например, учёный секретарь Русского археологического института в Константинополе Р.Х. Лепер (1865–1918), историк, археолог, византолог, в одном из писем предлагал Петру Ивановичу купить у него рубашку султана Баязида. Сделка не состоялась, но эта переписка лишний раз свидетельствует об обширных деловых контактах Щукина. Он покупал вещи и в Стамбуле, и в Париже, и в Средней Азии через посредников, и в Москве, и в Петербурге, и в Казани, и в этом смысле его деятельность поражает, конечно.
– К названным вами именам деловых партнеров я бы добавила Карла Вильгельма Хизермана, легендарного немецкого книготорговца и антиквара, который предлагал Щукину не только редкие книги, но и старинные персидские манускрипты. Как шло формирование рукописной коллекции Щукина?
– Разными путями. Например, каким-то образом у Петра Ивановича Щукина оказались остатки османского архива из болгарского города Велико-Тырново, которые попали в Россию после русско-турецкой войны 1877– 1878 годов. В этом городе при отступлении турок произошла трагическая история: болгары, преисполненные праведным гневом, жгли всё, что им напоминало о турецких завоевателях. В том числе и библиотеки. А Тырновская библиотека, основанная ещё в шестидесятые годы ХVIII века одним из османских чиновников, который там служил, была очень богатой. В ней хранились списки рукописей, причём достаточно древних, созданных задолго до того, как библиотека была основана. Болгары считают, что библиотека была полностью утрачена, но оказалось, что некоторая её часть (книги и рукописи) была спасена русскими офицерами и попала к Щукину. В настоящее время комплекс османских текстов ХIХ века из Тырново, включая османскую бухгалтерскую книгу с указанием доходов турецких провинций начала ХIХ века, а также фрагмент поэмы Абд ар-Рахмана Джами «Бахаристан» (относится к XVI веку) и список персидского сочинения по астрологии, хранятся в Государственном историческом музее.
К собиранию рукописных древностей Пётр Иванович подходил чрезвычайно вдумчиво и ответственно. Именно поэтому в его коллекции есть истинные шедевры, например, подлинник ярлыка крымского хана Джихан-Гирея 1572 года, два иллюминированных списка поэмы персидского суфия XV века Абд ар-Рахмана Джами «Юсуф и Зулейха», один кашмирский, датируемый началом XVII века, второй – каджарский 1222 года хиджры (1807). Прекрасно иллюстрированные, совершенно замечательные экземпляры! А пополнял Щукин свою рукописную коллекцию, повторяю, самыми разными путями – покупал на аукционах и в России, и за её пределами, у коллекционеров. Интересы и деловые контакты у него были широчайшие!
– Илья Владимирович, вы сказали об интуиции, которой обладал Щукин. Но, на мой взгляд, чтобы создать столь уникальную восточную коллекцию и тем более написать каталог персидских вещей, помимо интуиции необходимы достаточно глубокие знания или консультации специалистов. Есть ли данные, с кем из учёных-востоковедов, исламоведов общался Пётр Иванович?
– Прежде всего с Ф.Е. Коршем (1843–1915), едва ли не крупнейшим в то время русским иранистом, профессором персидской словесности в Лазаревском институте восточных языков. Блестящий филолог, академик, знавший несколько десятков языков, он вошёл в историю русской иранистики как автор «Очерков персидского стихосложения» и переводчик персидских классиков – Саади, Руми, Хафиза и многих других. Этот человек помогал Щукину в переводе текстов, в работе по первоначальному определению атрибуции вещей из его персидской коллекции.
Но надо отметить, что сам Пётр Иванович был прекрасно образованным человеком: он окончил в Выборге частную школу, основанную кандидатом богословия К.Г. Бемом. Преподавание предметов в ней велось на немецком языке. Затем образование было продолжено в частном английском пансионе Д.Ф. Гирста, который считался в то время лучшим учебным заведением в Петербурге. В 1872 году Щукин отправился за границу для стажировки в разных торговых фирмах, чтобы набраться практического опыта. Да, персидского языка он не знал, но немецкий, английский, французский для него были родными языками. Его коллекция начала формироваться с западноевропейских книг и гравюр, которые Щукин выискивал по разным лавкам Лиона. Собранная им книжная коллекция попала сначала в ГИМ, а затем, когда в 30‑е годы прошлого века была образована историческая библиотека, щукинские книги перешли туда. Поэтому многие книги из восточной коллекции Петра Ивановича нашему музею специально для выставки предоставила Государственная публичная историческая библиотека.
– В рукописной коллекции Щукина было несколько Коранов. Расскажите о них подробнее.
– Начну с тех экземпляров, которые поражают своими экстраординарными размерами. Десять листов чрезвычайно крупного и роскошно оформленного списка Корана, сохранившегося частично, – из собрания библиотеки в Тырново, о которой я рассказывал. По всей видимости, рукопись была повреждена как раз в ходе боевых действий, при отступлении турок. Другие документы, находившиеся в той же щукинской папке, что и листы Корана, указывают на общий контекст происхождения рукописей.
Есть в собрании Щукина и миниатюрный список Корана – его размер всего 5,7 на 4,3 см. Его мельчайшим почерком насх переписал некий аль-хадж Мухаммад Хусейн бен Мухаммад Салих Мазандарани в середине месяца джумуда II 1098 года хиджры (1687). Как он уместил весь текст Корана на столь мизерных листочках, одному Богу известно!
Вообще, такого рода рукописные Кораны не всегда приветствовались, потому что считалось, что отношение к Слову Божьему должно быть почтительным и благоговейным. Вспомним знаменитый Коран Байсунгура, который считается самым большим средневековым Кораном: его размер – более метра, точнее – 177 на 101 см. Он был изготовлен примерно в 1400–1405 годах по приказу Тимура (1370–1405) каллиграфом Умаром ал-Акта и исполнен почерком мухаккак. Но первоначально каллиграф преподнёс Тимуру миниатюрный Коран, который помещался в гнезде перстня. И это очень не понравилось Тимуру, он заявил, что так нельзя относиться к тексту Божественной книги! Тогда в качестве извинений каллиграф и изготовил монументальный Коран, который хранился в мечети Самарканда. А первые миниатюрные Кораны начали печатать англичане в Глазго. В Российской империи их изданием занимался крымскотатарский каллиграф, просветитель, тюрколог Ильяс Бораганский (1852–?), уроженец Бахчисарая. Миниатюрный Коран есть в книжном собрании академика И.Ю. Крачковского, автора перевода Корана на русский язык. Был он и у муфтия Центрального Духовного управления мусульман Ризы Фахретдина. В арабских провинциях миниатюрные Кораны очень высоко ценились: считалось, что они оберегают от пули!
Помимо этих двух необычных по своим размерам Коранов мы показали на выставке ещё один список Священного писания мусульман из собрания П.И. Щукина. В колофоне он обозначен как работа великого каллиграфа эпохи Аббасидов Йакута Мустасими (ум. 1298). Его имя было окружено ореолом почти что святости, оно стало легендой и символом наивысших достижений в искусстве арабской каллиграфии всех времён. Ему приписывают несколько десятков сохранившихся до нашего времени рукописей, однако с учётом последних научных исследований, которые базируются не только на косвенных признаках (форме колофона, украшениях, способах декорации и пр.), но и на таких объективных вещах, как, скажем, химический анализ бумаги и чернил, более или менее подлинными можно назвать десяток рукописей, не больше. Коран, который Щукин купил, видимо, где-то в Европе, не принадлежит, к сожалению, перу Йакута Мустасими. Эта рукопись значительно более поздняя, но очень качественная.
– Жемчужиной коллекции музея Востока и украшением выставки «Восточный музей П.И. Щукина» явились иллюстрации к «Бабур-наме» – воспоминаниям основателя Империи великих моголов Захира ад-Дина Мухаммада Бабура (1483–1530). Об этих иллюстрациях, которые по праву считаются выдающимися произведениями искусства Индии, существует обширная научная литература. Все ли их секреты раскрыты?
– Пять лет назад вышел каталог «Бабур-наме в собрании Государственного музея Востока». Его автор – безвременно ушедшая Е.М. Карлова, которая посвятила изучению индийской коллекции 20 лет. Так вот, по её мнению, история хранящейся у нас рукописи «Бабур-наме» остаётся загадочной: мы не знаем имён художников, которые выполнили иллюстрации, хотя о мастерах той эпохи известно много. Во‑вторых, мы достоверно не знаем, каким образом рукопись попала в Россию и оказалась в руках московских коллекционеров. Предположительно, Алексей Викулович Морозов (1857–1934) купил её в 1906 году на Нижегородской ярмарке у персидских купцов, а на следующий год подарил её Петру Ивановичу Щукину.
Рукопись содержит 57 миниатюр, из них 12 – с двусторонней живописью. Рукопись – неполная, остальная её часть, судя по формату и совпадению сюжетов, хранится в Музее Уолтерс в Балтиморе (США). То есть существовала когда-то единая целая книга, которая оказалась разрозненной, часть её попала в Россию – сначала к Морозову, потом к Щукину.
Иллюстрации – уникальны. Как пишет Е.М. Карлова, в них «получила развитие портретная живопись (в том числе автопортрет), исторический и батальный жанр, иллюстрации литературных произведений, изображения природы». При этом важнейшей функцией иллюстраций оставалось «документирование исторических событий, природных явлений». Некоторые миниатюры сопровождает текст.
– То есть в создании миниатюры принимали участие и художник, и каллиграф?
– В крупных придворных мастерских существовала очень дробная профессионализация. Например, в упомянутом мною Коране из собрания Щукина, который приписывали Йакуту Мустасими, отдельно указан золотильщик, то есть человек, который занимался исключительно тем, что золотил рамки, выписывал золотом буквы и т.д. Это была специальная профессия. Среди каллиграфов были специалисты по отдельным почеркам, а также те, кто занимался написанием заголовков. Особая специальность – переплётчик. Так что рукопись создавалась, как правило, целым коллективом профессионалов, и платили мастерам соответствующим образом. В обычных же мастерских, где производство было ориентировано на рынок, такой дробной специализации не было.
– Можно ли считать иллюстрации к «Бабур-наме» произведением исламского искусства с его известным запретом на изображение человека, недопустимостью портретной (тем более автопортрета) живописи?
– Этим вопросом вы затронули такую сложную и богатую тему, на которую можно говорить часами. Споры о том, что считать исламским искусством, и даже о том, существует ли такое искусство – «исламское», не утихают, и, уверен, этот вопрос ещё долго будет волновать умы исследователей. В советском искусствоведении ведь не было такого понятия, как исламское искусство: было искусство арабских стран и Ирана, Средней Азии… Это, конечно, было следствием марксистского анализа. Искусство виделось порождением и следствием социальных отношений, а не религиозного духа. В то же время на Западе это понятие не просто господствовало, но было источником музейных практик, то есть построения постоянных экспозиций и организации выставок. Забавно, что сейчас, когда мы как будто вернулись к этому западному пониманию, в некоторых западных музеях, где кураторы оказались заражёнными «деколонизационными» идеями (у которых в подоснове очевидный неомарксистский пафос в виде борьбы с «ориентализмом»), исламские разделы начинают порой переименовываться: в Метрополитен с 2011, кажется, года эта экспозиция стала называться вполне в советском духе: «Искусство арабских стран, Турции, Ирана, Центральной Азии и Южной Азии». А в Турции, например, крупнейший музей, где сосредоточено огромное количество памятников искусства и культуры ислама, называется «Музей турецкого и исламского искусства». То есть они прямо в названии разводят эти понятия, в то же время их соединяя.
К тому же есть известная разница в представлениях об искусстве в исламе между специалистами, глубоко погружёнными в проблему, и, скажем так, простой публикой, обывателями, если угодно. Их образ исламского искусства полон противоречий и мифов и часто формируется не музейными впечатлениями, а воспоминаниями об отдыхе на курортах в Турции или Египте. Отсюда широко распространённое убеждение о том, что в исламе существует запрет на изображение живых существ, хотя идея о запрете изображений нигде в Коране не формулируется.
Возвращаясь к вашему вопросу: ответить на него можно двояко, и ответ будет зависеть от того, считаете ли вы, что исламское искусство существует, и если да, то как вы его определяете и понимаете.
– Известно, что первыми восточными вещами, на которые П.И. Щукин обратил внимание, были персидские ткани и ковры, которые он увидел на Нижегородской ярмарке. Позже он писал: «…знакомство с персиянами началось с покупки на ярмарке, по поручению отца, ковров для дома, которые мы покупали у Сафара Алиева в персидских рядах». К коврам впоследствии добавились персидские, а затем и турецкие ткани. Многие роскошные образцы тканей из щукинской коллекции можно было увидеть на выставке.
– Мне сложно сказать, какой образец тканей, которые мы показали, наиболее удивительный с технической точки зрения. Это только Щукин, как текстильный магнат, интересы которого были сосредоточены на торговле тканями, мог определить. Он ведь обучался на ткацкой фабрике в Лионе, где прошёл путь от подмастерья до организатора производства, и детально знал технологию производства шёлковых тканей, бархата, разбирался в этом, как никто другой.
Персидские ткани XVI–XVII веков из собрания Щукина, которые мы показали на выставке, были широко известны за пределами Ирана не только как предмет торговли, их использовали в качестве дипломатического подарка. Бархат, парча, шёлк, атлас высочайшего качества включали в свой состав серебряную и золотую нить. Помимо тканей с растительным орнаментом и арабской вязью особым спросом пользовались ткани с изображениями сцен из придворной жизни, охоты, эпоса.
В Османской империи текстильное производство на протяжении нескольких веков оставалось одним из самых востребованных. Наиболее известными центрами ткачества были Стамбул и Бурса, где уже с XV века началось изготовление бархата. Из драгоценных тканей шили роскошные одежды, наволочки на диванные подушки, тканные полотнища расстилались у трона правителя. На выставке была представлена великолепная завеса михраба (михраб – это ниша в стене мечети, которая указывает направление на Мекку во время молитвы). Для изготовления завесы использовалась хлопчатобумажная нить, шёлк, бархат и металлическая нить.
Из драгоценных турецких атласов и бархата шилось облачение и для священнослужителей Русской Православной Церкви. Сегодня его образцы можно увидеть во многих наших музеях, например, в Историческом музее, во многих региональных собраниях, скажем, в Дмитровском музее есть прекрасное облачение из турецких тканей XVI–XVII веков. Да и в Оружейной палате оно очень хорошо представлено.
– Илья Владимирович, встречаются ли в дневниках, письмах, воспоминаниях Щукина слова, свидетельствующие о его отношении к религии, к исламскому искусству, к исламскому вероучению?
– Нет, мне не встречались такие слова. Но А.П. Бахрушин в уже упомянутой выше записной книжке «Кто что собирает» по поводу метода коллекционирования Щукина писал, что это человек, который никогда не купит, не собрав прежде об этом предмете богатую литературу, а то и целую библиотеку. То есть у Петра Ивановича подход был такой, что если он что-то покупает, то он должен об этой вещи знать всё досконально и фундаментально. Поэтому у Щукина плохих вещей, даже средних, в коллекции вообще нет. У него все вещи или значительно выше среднего, или шедевры.
Источник: НИР №10, 2025
Беседовала Ольга СЁМИНА