В последнее время меня стала очень подводить память. Думаю, это знакомо многим: идёшь деловым шагом в комнату за чем-то очень нужным, а потом долго стоишь и пытаешься вспомнить,
за чем пришёл. Да так ничего и не вспомнив, уходишь. Таблетки не помогают, да и нет в природе таких таблеток, что бы там ни утверждали в рекламе. И вдруг я узнаю, что моя милая соседка – не просто симпатичная девушка, но и учёный, психолог, которая как раз и занимается вопросами мозга и в частности – памяти. Было бы крайне недальновидно не побеседовать с ней, тем более что эта проблема касается (или непременно коснётся в будущем) абсолютно всех нас!
Екатерина ПЕЧЕНКОВА не только окончила с отличием факультет психологии МГУ имени М. В. Ломоносова, но и в самые трудные для науки годы смогла остаться верной своей профессии и продолжать сложнейшие исследования, которые, возможно, когда-нибудь выведут нашу науку на абсолютно новый уровень и помогут многим людям отсрочить старение
– Екатерина, как вы смогли не только стать учёным, но и остаться в этой профессии? Ведь, думаю, многие ваши однокашники нашли себе более прибыльные места не по специальности или уехали за границу. Возможно, это такое воспитание в семье? Ваши родители тоже учёные?
– И мама, и папа тоже окончили факультет психологии МГУ. Но мне было неинтересно то, чем занималась, например, мама. Она была детским возрастным психологом и занималась готовностью детей к школе. А папа занимался как раз психофизиологией, и это было интереснее, но на работу я к нему ходила пить чай и играть на компьютере. По-настоящему про то, чем именно он занимается, я узнала уже позже. Сначала-то я хотела стать биологом, и меня больше всего интересовала генетика, но оказалось, что с моей аллергией на биофаке делать нечего, и встал вопрос, куда пойти ещё.
У нас была кафедра общей психологии, где было очень много всего интересного, и сначала я делала чисто поведенческие исследования, имеющие к мозгу очень отдалённое отношение. Я программировала эксперименты для изучения восприятия времени. Причём на таких микроинтервалах, где речь идёт о десятках миллисекунд (это как один или несколько кадров в старом кино). И по этой теме я и писала дипломную работу.
– Вот это очень интересно! «Неумолимое время!» – кажется, так говорил Белый Кролик? Но сейчас вы занимаетесь совсем другой темой. Почему пустили время на самотёк?
– А просто поняла в какой-то момент, что мне ещё более интересно, что же всё-таки происходит в мозге. Но у нас тогда не было никакой возможности регулярно заниматься функциональной МРТ (магнитно-резонансной томографией). В России этим вообще занимались, наверное, одна-две группы в медицинском сообществе. И мы даже не знали, где они существуют и как с ними связаться. А потом я неожиданно выиграла стажировку в США. Попала в MIT (Массачусетский технологический институт). И там в нашем же корпусе был томограф, и можно было пойти туда постажироваться. Ну, грубо говоря, всё в кабинете протирать и дезинфицировать, стелить пелёнки и за это иметь возможность учиться. Конечно, я тут же этим воспользовалась и за год кое-чему научилась. А когда вернулась домой, мне сразу предложили заведовать лабораторией. И тогда у нас возникла наша первая функциональная МРТ-группа. Она базировалась в Лечебно-реабилитационном центре Минздрава и просуществовала почти десять лет, с 2009 по 2018 год. За это время мы много чего успели сделать. Но потом эта лаборатория прекратила своё существование, мы начали работать в каких-то других, но функциональной МРТ тем не менее продолжили заниматься.
– А результаты этих десяти лет работы? Они есть?
– Конечно! За то время, что работали в Лечебно-реабилитационном центре, мы познакомились с очень многими людьми и группами, у которых были безумно интересные идеи.
И мы потихонечку начали эти наши общие идеи реализовывать. Единственное, что огорчает: мы ужасно медленные. У нас в науке опубликовать статью через 10 лет после того, как что-то сделали, – это нормально.
– А почему так?
– Потому что когда мы исследуем много тем одновременно, то неминуемо разбрасываемся, да и сотрудники тоже уходят, меняются… А поскольку в науке не особо заработаешь, то часто люди после диплома уезжают учиться дальше, за границей. Вот и мои ученики почти все разъехались.
– Вот вы говорите, у вас есть ученики, то есть ещё остаётся время на преподавание?
– Да, я сейчас преподаю в Высшей школе экономики, это моё основное место работы. Веду курс «Методы нейронауки».
– Но ведь существуют же всякие гранты…
– К сожалению, очень сильна бюрократия, да и не так много денег в целом выделяется на науку.
– Но вы же тем не менее не уезжаете, а продолжаете заниматься своей темой, проводите исследования…
– Да, и не собираюсь. У нас сейчас очень хорошее место, где мы работаем по гранту РНФ, – это Московский центр непрерывного математического образования. Нам там очень помогают, и только благодаря этому мы стабильно движемся вперёд. Но рабочая память – это не единственный наш проект, есть и другие.
Если сначала я просто освоила метод функциональной МРТ головного мозга и этому много кого обучила, то потом у сотрудников появлялись какие-то идеи, они приходили и предлагали: «А что если вот такое сделать?» или «Что если сделать что-то другое?». Поэтому я достаточно быстро отошла от какой-то своей собственной темы и стала принимать идеи, которые приходили от людей. Чем только мы теперь ни занимаемся! Например, мы сканируем космонавтов до и после полёта, мы занимаемся механизмами воображения, делали пробы для локализации речевых зон в мозге, в том числе у пациентов перед нейрохирургической операцией.
– А космонавтов вы обследуете, чтобы узнать, как они переносят невесомость?
– Микрогравитация – это более правильное название для невесомости, потому что на самом деле на орбитальной космической станции – не полная невесомость. Вопрос: как длительное пребывание в этих условиях влияет на человеческий мозг? Такие исследования у нас проводит Институт медико-биологических проблем в сотрудничестве с Роскосмосом.
Уже существуют специальные устройства, которые разработаны как контрмеры для того, чтобы космонавты сохранили способность нормально ходить, когда возвращаются на землю. На орбитальной станции они ходить не могут, «плавают», и если полгода или год перемещаться таким образом, то возникает огромное количество изменений, которые нужно компенсировать. На земле-то живые существа приспособились к гравитации: у нас есть так называемая опорная афферентация, то есть рецепторы, которые ощущают, что мы опираемся на поверхность. Больше всего их в стопе, но есть и в других местах: например, когда мы лежим на спине, тоже ощущаем, что опираемся на поверхность.
Устройство, которое создано академиком И.Б. Козловской и её сотрудниками, призвано давать опорную стимуляцию в условиях, где её нет. Это такие ботинки, которые в правильном порядке бьют человека по пяткам, имитируя ходьбу.
А в плане работы с мозгом мы человека сканируем в таких ботинках и смотрим, как он реагирует на опорную стимуляцию. Выяснилось, что после полёта связи в мозге немного перестраиваются таким образом, что мозг как бы перестаёт учитывать информацию, которую ему передаёт вестибулярный аппарат, и больше ориентируется на другие источники информации. Почему? Потому что в невесомости вестибулярный аппарат поставляет мозгу информацию недостоверную! И получается, что проще этот источник временно как будто бы отключить. Когда космонавты возвращаются на землю и начинают восстанавливаться, всё снова «подключается».
Мы надеемся, что полгода и даже год на орбитальной станции – это далеко не предел. Все готовятся к полётам на Луну и на Марс, которые должны состояться в будущем. И тогда будут значительно более длительные сроки пребывания, и помимо собственно микрогравитации обнаружится влияние на мозг ещё и многого другого – неблагоприятной среды, ионизирующего излучения – факторов, с которыми тоже нужно будет научиться справляться.
– Если я правильно понимаю, то перед операцией на мозге сканируются те участки, которые выявляют именно то место, куда хирургам нужно попасть?
– Не совсем так. Точнее, то место, куда им не нужно попасть.
– Значит, методом исключения?
– При некоторых операциях сканирование показывает, что область резекции находится поблизости от так называемых функционально значимых зон – то есть таких, которые обеспечивают важные для человека функции. И при их поражении качество жизни пациента резко снизится, а восстановление может быть даже вообще невозможно. Это зоны, которые обеспечивают движение, зрение, слух, возможность говорить или понимать речь.… Поэтому перед операцией необходимо проверить, где именно у данного конкретного человека расположена функционально значимая зона, так как не у всех эти зоны расположены в одних и тех же местах.
– Но это же не всё, чем вы занимаетесь?
– О, в разное время мы занимались различными направлениями. Например, зрительным вниманием. Сейчас, кстати, моя сотрудница Дарья Рыкова будет писать диссертацию по вообще очень странной теме: она ищет мозговые механизмы восприятия временнóй перспективы. То есть как человек оценивает своё прошлое и будущее – позитивно или негативно? Насколько подробно он себе его представляет? Пока что в мире есть всего две достаточно солидные статьи на эту тему. Одна сделана группой немецких учёных, другая – китайскими. И там получились абсолютно разные результаты! Вот она и пытается разобраться, почему. Она перевела на русский язык китайский опросник, а немецкий у нас уже был адаптирован, и теперь она смотрит, откуда такое различие: проблема в опросниках, или всё-таки дело в каких-то культурных различиях в отношении к своей жизни? Или, может быть, у нас, у немцев и у китайцев получились случайные результаты?.. Вот это она и пытается понять.
– Ну, если я правильно понимаю, два исследования – это же очень мало для того, чтобы сделать какой-то вывод?
– Да, конечно, нужно больше. Но поскольку тема такая экзотическая, то, скорее всего, Дарья будет третьей. За то время, что она пишет свою работу, вряд ли кто-то ещё что-то успеет открыть в этой области.
– А почему такая вроде бы важная тема как будто бы забыта учёными или просто игнорируется?
– Честно говоря, просто не хватает учёных нашего профиля на все темы. А потом есть множество других популярных тем. Вот, например, память – более популярная тема. Огромное количество людей гораздо чаще жалуются на проблемы с памятью, чем на то, что они как-то негативно видят своё будущее. То, как ты видишь своё будущее, это вроде бы твоё личное дело, а вот когда с памятью начинаются проблемы, ты, естественно, пугаешься. Потому что ведь понятно же, что ты и работать не сможешь, как раньше, и у родственников проблемы начнутся… А про восприятие будущего можно только непосредственно самому человеку позадавать вопросы, но, как вы понимаете, это будет очень субъективная информация. Чем субъективнее, тем больше всяких странностей будет вылезать. Поэтому субъективные вещи меньше изучаются. Гораздо проще работать с теми процессами, которые легче формализовать.
– Китайская азбука, да?
– Ну, получается так. Но в нейронауке основные группы методов – структурные и функциональные, например, мы изучаем, как можно измерить количество серого вещества в мозге и скоррелировать его с разными личностными особенностями. Вот как раз моя сотрудница, которая занимается восприятием будущего и прошлого, так и работает: обрабатывает опросники, каждому человеку приписывается какой-нибудь балл, например, по тому, насколько позитивно он воспринимает своё будущее. Это одна шкала. И дальше выявляется большое количество людей, у каждого из которых свой балл: один получает единичку, другой, например, – семь.
– О чём это говорит?
– Просто о выраженности: у кого позитива больше, у кого меньше.
– А что дальше? Ну как это в итоге отражается на самом носителе вот этих баллов?
– И вот дальше начинается самое интересное: мозг разбивается на большое количество маленьких участочков. Они называются воксели. Это элементы объёма, они могут быть, например, размером один на один на один миллиметр или два на два на два миллиметра. И дальше подсчитывается, сколько серого вещества в каждом кусочке по данным магнитно-резонансной томографии. И дальше сопоставляется вот это значение, сколько у человека серого вещества в каждом конкретном месте, с тем, насколько он оптимистично воспринимает своё будущее.
– И вот этот оптимизм зависит от количества серого вещества? Могу предположить, что лично у меня серое вещество вообще отсутствует: я – клинический пессимист.
– Но это же не точно, а предположительно, доподлинно мы пока не знаем. Мы ищем, исследуем, существуют ли вообще такие участки в мозге, где есть связь количества серого вещества у человека с тем, насколько оптимистично он смотрит в будущее.
– Извините за мои дилетантские вопросы: вот серое вещество, оно вообще за что отвечает?
– За всё. Серое вещество – это тела нейронов, микрососудики, и там же– глиальные клетки, которые фактически питают нейроны. И если образуются новые нервные клетки или усиливаются связи между ними, то увеличивается и количество серого вещества.
– Если я правильно понимаю, то чем больше серого вещества, тем для человека лучше. То есть он что – умнее, позитивнее, активнее, оптимистичнее?
– Зависит от того, где, в каком именно участке мозга. Вот мы как раз и ищем соотношение того, где сколько серого вещества, в каких отделах, с тем, как человек себя ведёт или что он думает.
– Таким образом, каждый отдел мозга отвечает за что-то своё?
– В целом, да. Но раньше бытовало такое грубое представление, что можно просто выделить отдельные кусочки серого вещества, которые отвечают, например, за любовь к детям, ещё за что-то… Но это – начало XIX века, и тогда было такое понимание. Ещё шишки щупали на голове. Считалось, что если где-то большой участок мозга, то там, соответственно, на голове будет выпирать шишка и можно её нащупать. Эта область называлась френологией, и сейчас она, конечно, считается лженаукой. Понятно, что всё оказалось далеко не так, как раньше представлялось учёным, но вообще часть подобных убеждений сохранилась до сих пор. Потому что всё-таки есть участки мозга со строго специализированной функцией, а есть и такие, которые как бы всем этим управляют, и вот у них нет строго специализированной функции. Ну, например, есть достаточно маленькие участки, которые занимаются распознаванием лица другого человека. И если с этим участком что-то случится, то у человека начнётся расстройство, лицевая агнозия, он перестанет узнавать других людей в лицо.
– А вот это интересно. То есть в принципе эти участки мозга, которые могут распознавать различные вещи, можно вычислить?
– Да, таких участков есть некоторое количество, и они описаны, у каждого конкретного человека можно их локализовать. Кроме того, есть речевые зоны, которые, собственно, определяют перед операцией на мозге, они достаточно большие и у разных людей расположены в разных местах. Есть, например, зона Брока и зона Вернике, тоже известные с XIX века. Зона Брока у большинства людей находится преимущественно в левом полушарии, в его лобных отделах. И при её поражении человек теряет способность говорить, а при поражении зоны Вернике – воспринимать речь. Вот эти зоны необходимо картировать, то есть понять, где именно в мозге конкретного человека они находятся.
Перед нейрохирургической операцией, если, например, нужно удалить опухоль, которая находится в лобном отделе или где-то рядом, пациента могут направить на функциональное картирование. Мы укладываем его в томограф, даём ему специальные задания, и он их выполняет. На основе полученных данных мы уже сможем обрисовать, где у него зона Брока и где зона Вернике. И для нейрохирурга это очень полезная информация. Но это тоже достаточно узкая специализация.
– То есть все участки мозга уже определены и посчитаны?
– Ну что вы, в мозге есть такие места, которые вроде бы включены во многие психические и двигательные процессы, но при этом непонятно, чем конкретно они занимаются. У них достаточно широкая функция. Вот, например, есть зона, которая связана с инициацией действий. Причём когда человек подумал и хочет что-то сказать, это тоже инициация действия, только речевого. Когда он хочет пошевелить рукой – тоже инициация действия. Когда он что-то более сложное хочет сделать – тоже инициация действия. И во всех этих случаях активизируется достаточно большая зона в лобной коре.
– А кроме серого вещества, насколько я помню из школьного курса, есть ещё и белое вещество? Мозг же, кажется, небольшой? Кстати, сколько он весит?
– Весит обычно до двух килограммов. Но это ни о чём не говорит. На самом деле самый большой мозг был у клинического идиота. Важно не то, сколько его, а как всё в конкретном мозге организовано. Самое главное здесь – связи между отделами. И вот как раз этому служит белое вещество. У нейронов есть длинные отростки, они покрыты такой жиросодержащей оболочкой, поэтому они беленькие. И как раз белое вещество связывает разные участки серого, и за счёт того, как оно организовано, человек оказывается умнее и способнее. Или наоборот. Но белое вещество можно вырастить так же, как и серое. Вот, например, грамотность. Исследование грамотности – очень сложная история, потому что неграмотных людей в западном мире не так много. Их очень сложно «добыть» для участия в исследовании. Скажем, в Европе в начале двухтысячных ещё сохранялось какое-то количество таких людей, причём именно европейской культуры. Получилось интересное исследование, опубликованное в 2000 году, когда учёные Александр Кастро-Кальдас и Александра Рейс нашли неграмотных женщин в сёлах Португалии и организовали им путешествие в Скандинавию – на томограф, а заодно посмотреть мир. И вот что интересно: оказалось, что у неграмотных по сравнению с грамотными мозолистое тело тоньше. Мозолистое тело – это основной пучок волокон белого вещества, соединяющий два полушария. Так что овладение чтением, похоже, очень хорошо усиливает связи между двумя полушариями. То есть когда мы учимся читать, мы значительно усиливаем рост белого вещества.
– Ну, допустим. Допустим, я хорошо читаю и даже писать умею. Но всё равно не очень умна. А совершенствоваться мне как будто уже некуда. И как дальше жить с этими знаниями про мозг?
– На самом деле каждое овладение чем-то новым очень важно! Известно, например, что изучение любого иностранного языка продлевает активную умственную жизнь. Любая новая профессия, рисование или что-то ещё…
– Ну да, конечно, изучение! Запоминание стихов, например. То есть это помогает отращивать что – связь между двумя полушариями? Или белое вещество?
– И серое вещество, и белое – оба растут. А в сером веществе ещё могут образовываться многочисленные связи между нейронами. Вот, допустим, какое-то волокно устанавливает контакт с каким-то количеством других нервных клеток из другого участка мозга. И количество этих клеток может быть разным. И контакт тоже может быть более или менее плотным. При научении вырастают такие ответные шипики со стороны тела клетки, которые усиливают контакт, и это тоже считается полезным. То есть, в принципе, что бы мы ни делали, современные методы позволяют показать, как это изменяет мозг. Даже если мы это поделали совсем чуть-чуть. В качестве примеров есть и такой: произвольно выбранную группу людей три недели учили жонглировать, и после этого на МРТ уже было видно, в каких местах у них чуть-чуть поменялось серое вещество. Даже за три недели обучения новому навыку что-то уже меняется.
– Вот о чём я хотела ещё спросить. Может быть, я и не права, но у меня есть твёрдое убеждение, что ковид очень повлиял на наши когнитивные способности. И не только сама болезнь, но даже и прививки. Люди прямо совсем теряют память.
– Да, этим не занимался только ленивый. Даже неинтересно. Огромное количество учёных побежало исследовать разные эффекты ковида. И каких там только нет! Действительно, есть и влияние на мозг, и многочисленные сосудистые эффекты, а сосуды очень важны для мозга. Всё, что происходит с сосудами, к сожалению, отражается на мозге. Кстати, одна из самых больших неприятностей, которые часто происходят в организме человека с возрастом, – это гипертония. Поэтому врачи так стараются вовремя выявлять и поддерживать давление в норме: ведь это тоже продлевает активную деятельность мозга. Мы вот в своём проекте, например, смотрим, есть ли какие-то проблемы с мелкими сосудами у каждого участника, который приходит в пожилую группу. И при ковиде, который очень связан с сосудами, конечно, много всего негативного происходило. Это во‑первых. А во‑вторых, очень сильно изменились условия, в которых люди были вынуждены жить. Все были в стрессе на протяжении длительного времени. Помимо того, что болели, лечились, что-то делали, люди мало двигались, находились в изоляции… А ведь чем больше мы встречаемся с каким-то новым опытом, чем больше обучаемся, тем мозгу лучше, а так – все в лучшем случае сидели дома перед экраном. Это ещё дополнительная нагрузка на здоровье, и мозг оказывался недогружен впечатлениями.
– А впечатления тоже важны для мозга, да? Допустим, какой-то концерт, спектакль, путешествие…
– Новый опыт. Всё это по идее приводит к образованию новых связей или какому-то изменению существующих, то есть влияет не только на память, а в целом на мозг и на когнитивные процессы.
– И что же теперь делать нам, пострадавшим от ковида? Тем, у кого память ухудшилась, хоть плачь. Если я правильно понимаю, чтобы мозг не «высох совсем», нужно постоянно чему-то учиться. До глубокой старости что-то осваивать…
– И возможности такие у мозга есть! Потому что новые нейроны возникают даже в глубокой старости. Насколько я помню, самый «пожилой» случай, когда это было зафиксировано, был связан с человеком возрастом около ста лет!
– Обычно врачи всегда говорят, что очень полезно развивать мелкую моторику. Но необязательно только её. Видимо, всё, что угодно, любые новые знания и навыки?
– Конечно! Вот примерно это и происходит в исследовании, которое мы как раз сейчас проводим. В нашем проекте сначала испытуемые проходят обследование в аппарате МРТ в течение полутора часов, на следующий день – на аппарате МЭГ (магнитоэнцефалография), который в нашей стране существует в единственном экземпляре! Затем две недели каждый день выполняют задания онлайн. Потом необходимо снова провести обследование на тех же аппаратах, чтобы проверить, произошли ли какие-нибудь изменения в мозге. Пока что мы не можем с уверенностью сказать, увидим такие изменения или нет: участников маловато. Но, в принципе, этого тренинга достаточно для того, чтобы изменения в мозге произошли и их можно было зафиксировать. Предыдущие исследования, в основном проведённые зарубежными коллегами, показывали, что основной эффект тренировки памяти достигается за первые 10 занятий, дальше необходим просто поддерживающий режим.
От автора:
Интервью было бы неполным и не совсем профессиональным, если бы я не попробовала на себе все «тяготы» исследования, которым подвергаются испытуемые этой группы учёных. Тем более что добровольцев пока явно не хватает. И я прошла это испытание, и мне даже удалось «выжить»! А это оказалось весьма непросто. Вот через что мне пришлось пройти.
В первый день меня на полтора часа поместили в томограф, и хотя мне вставили беруши и обложили голову подушками, меня то и дело сотрясали гром и шум, издаваемые аппаратом, причём в разных режимах и с различной частотой. Мало этого! Перед глазами у меня был экран, а в руках пульт с кнопками, на которые нужно было нажимать. На экране появлялись ряды букв или символов, они проносились со скоростью света, а мне нужно было ответить, были ли такая буква или символ в предыдущей последовательности. Казалось бы, просто? Но нет: иногда строчки состояли из 6–8 знаков, так что я не только не успевала их запомнить, но даже и прочитать полностью! Отвечать тоже нужно было молниеносно, ДА – НЕТ. Вылезла я из этого аппарата полностью измочаленная.
На следующий день всё повторилось, но уже на аппарате МЭГ, который представляет собой очень неуютное кресло. Всё моё лицо обклеили электродами. И опять – те же задания, и опять полтора часа. Правда, без сопутствующего шума, отчего мне очень хотелось спать, поэтому сконцентрироваться было очень непросто.
Следующим этапом были… домашние задания. Ежедневно мне присылали задания и тесты на память, знания, умение сконцентрироваться. Отвечать тоже надо было очень быстро. После чего мне снова пришлось пройти через те же самые аппараты, что и в начале исследования. Таким образом учёные смогут сравнить показатели моего мозга до и после тренинга.
Если в первые два дня, проведённые мною в аппаратах, показали в среднем 75–85 процентов правильных ответов, то после двух недель выполнения домашних заданий, во второй «аппаратной» серии, мой показатель был уже более 85 процентов, а в некоторых позициях компьютер показывал мне даже 93–95 процентов правильных ответов. Не знаю, что скажут по этому поводу учёные, но мне было приятно!
– И самый главный вопрос: вот все ваши исследования, в том числе и те, которые я прошла, могут к чему-то и когда-то привести? Скажем, к улучшению качества жизни пожилых людей, которые уже обременены всякими болезнями, провалами в памяти и прочими возрастными болячками?
– Наши исследования ориентированы на какие-то поведенческие контрмеры, так же, как в случае с космонавтами. Но, в принципе, теми же методами можно будет протестировать лекарства, если их разработают в каком-нибудь другом направлении исследований. Мы очень надеемся, что это всё поможет, но вот когда именно, – сложно предсказать. А это значит, что поиск ещё продолжается.
Вместо эпилога
Наверное, всё, о чём мы говорили с Екатериной Печенковой, очень сложно и наукообразно для простого читателя (хотя Катя поразила меня тем, что в своих объяснениях говорит именно на таком, «научном», языке, как будто бы именно он для неё – родной). Ведь кроме этой группы молодых учёных-экспериментаторов, с которыми я познакомилась, есть гораздо более маститые и известные, которые на склоне лет стали скорее популяризаторами науки о мозге. Они и «помогли» мне вывести резюме: зачем всё это нужно и что нам теперь делать с этими знаниями.
Вот какую фразу приписывают знаменитой Наталье Петровне Бехтеревой, крупнейшему нейрофизиологу, исследователю мозга: «После 60 гоните друзей в шею». Если бы фраза звучала именно так, это было бы слишком грубо и однобоко. Но вообще мысль правильная. Наталья Петровна имела в виду, что есть «друзья», которые бесконечно ноют, жалуются, не слушают вас, а говорят только о себе, словом, вытягивают из вас последние силы. И зачем вам этот постоянный негатив? Окружайте себя умными собеседниками, ходите в театр, в кино, посещайте музеи, придумайте себе хобби: рисуйте, вышивайте, пойте, учите стихи, перечитывайте классику… Короче, создайте вокруг себя позитивную среду!
А Татьяна Владимировна Черниговская, доктор биологических наук, учёный в области психолингвистики, нейрофизиологии и нейробиологии, говорит ещё более доступным языком, без обиняков: «…нельзя читать глупые книги, общаться с придурками, слушать плохую музыку, есть некачественную еду, смотреть бездарные фильмы». Нелицеприятно, но по делу. И если мы последуем этим не слишком сложным, но мудрым советам, возможно, мы надолго сохраним свою память, заставим мозг постоянно работать и «расти», словом, сможем получать от жизни больше положительных эмоций.
Источник: НИР №10, 2026
Беседовала Алла ЛЕРЧИК