Некоторые литературные сюжеты время от времени становятся удивительно актуальными, отражая на художественном уровне те или иные процессы, идущие в социуме или государстве.
Среди таких сюжетов весьма характерна история восьмилетнего голландского мальчика Ханса Бринкера, который заткнул пальцем дырку в плотине, дождался подмоги и спас страну от катастрофического наводнения. В память об этом подвиге в 1962 году в городе Харлингене был установлен памятник Бринкеру. Сами голландцы, впрочем, об этом мальчике узнали из книги американской писательницы Мэри Додж «Серебряные коньки», вышедшей в свет практически за сто лет до установления памятника, в 1865 году. Книга была переведена на многие языки, по её сюжету были созданы мюзиклы, мультипликационные и художественные фильмы… Так художественный вымысел вошёл в обыденное сознание, и почти ныне подзабытое выражение «голландский мальчик» символизировало попытки предотвратить катастрофу. Этот образ порой ассоциировался с той или иной исторической личностью, с человеком, который иногда даже на интуитивном уровне чувствовал надвигающиеся роковые события и пытался «заткнуть дыру в плотине». Одной из таких исторических персон можно назвать Александра Христофоровича Бенкендорфа (1782–1844), за которым до сих пор тянется шлейф, мягко говоря, негативных коннотаций. То есть эмоционально-оценочных, ассоциативных или стилистических оттенков, которые возникают при упоминании какого-то понятия или конкретного человека и придают ему неблагоприятный, отрицательный оттенок. Со школьных лет мы помним, что он был создателем жандармерии, то есть репрессивного аппарата, являлся «душителем свобод», тиранил Пушкина и т. д. Попробуем разобраться, всё ли так просто…
1
Российский род Бенкендорфов происходил от некоего Андрея Бенкендорфа, переселившегося в XVI веке из Германии в Лифляндию. Со временем, перейдя в русское подданство, потомки этого Бенкендорфа за хорошую службу русским царям получают дворянство. Иван Иванович, дедушка Бенкендорфа, продвинулся по службе до чина генерал-поручика, будучи одновременно военным комендантом прибалтийского Ревеля. Один из его пяти сыновей, Христофор Иванович, также выбрал военную карьеру и проявил себя мужественным офицером, героем Русско-турецкой войны.
После кончины Ивана Бенкендорфа в 1775 году София, его вдова, мать Христофора, была призвана Екатериной II ко двору «в знак уважения к заслугам её мужа» – в качестве няньки новорождённого великого князя Александра Павловича. В это время шло противостояние между «большим» екатерининским двором и «малым» павловским. Христофор же, дослужившись до звания квартирмейстера, перспектив в военной карьере не видел, поскольку наступило мирное время, и в итоге не без содействия матери оказался в окружении цесаревича Павла. Быстро сблизившись с будущим императором, Христофор стал его доверенным лицом, исполняя деликатные поручения (сейчас бы сказали «спецоперации») по доставке большой суммы денег родне Марии Фёдоровны, супруги Павла, перевозил секретные послания и т.п. Несмотря на сложные отношения между дворами, София Бенкендорф была любимой фрейлиной Екатерины II, что, возможно, в какой-то мере споспешествовало назначению Христофора Ивановича военным губернатором Риги.
Христофор Иванович женился на баронессе Анне-Юлиане Шеллинг фон Канштадт, прибывшей в Россию в 1776 году в свите вюртембергской принцессы Софии-Доротеи-Августы (будущей императрицы Марии Фёдоровны, супруги императора Павла I). У них родились два сына – Александр и Константин – и две дочери – старшая Мария и младшая Доротея, или, как её называли, Даша. Кстати, Доротея Бенкендорф, став супругой Христофора Андреевича Ливена, видного дипломата, занимавшего на протяжении 22 лет пост посла Российской империи в Великобритании, некоторыми историками считается первой женщиной-дипломатом, поскольку именно её салон был средоточием дипломатических и околодипломатических многоходовок.
После тяжёлой болезни и кончины Анны Бенкендорф судьбой дочерей озаботилась Мария Фёдоровна, пристроив их в Смольный институт. Александр же с малых лет был пажом Елизаветы Алексеевны, супруги великого князя Александра Павловича. Его брат Константин поначалу шёл по дипломатической линии, но после начала Отечественной войны выбрал военную стезю и в итоге дослужился до генерал-лейтенанта, награждённого многими российскими, а также прусскими, шведскими, баварскими и австрийскими орденами.
Дети под монаршим присмотром жили в столице, пока Христофор Бенкендорф исполнял должность рижского губернатора. В 1798 году он получает чин генерала от инфантерии, но вскоре зигзаг императорской мысли Павла I приводит его к опале. Александр Христофорович вспоминал: «Мой отец потерял свою должность и фавор у императора только из-за рапорта о том, что кто-то видел на улицах Риги круглые шляпы!» Павел, взойдя на трон, в числе прочих реформ, строжайше запретил круглые шляпы, разрешив их только крестьянам и купцам.
Впрочем, формально Христофор Иванович был «уволен по болезни от службы с ношением мундира и с пенсионом полного по его чину жалования» в 1799 году, после чего окончательно поселился в Прибалтике. «На прощание», возможно, в минуту просветления, Павел даровал Христофору Ивановичу во владение большую часть Сосновки, крупного процветающего села в Моршанском уезде Тамбовской губернии. Ну а дальнейшая история рода Бенкендорфов свидетельствует о справедливости изречения «русскими не рождаются, русскими становятся».
2
Детство Александра было весёлым – балы, маскарады и прочие забавы, в которых принимали участие и малолетки. Но когда отец был на войне с турками, из-за дворцовых интриг, направленных против его матери, в 1791 году семейству пришлось переехать Дерпт, а потом в Баварию, в Байрейт. Там же Александра определили в учебный пансион, в котором он не блистал успехами, но компенсировал своё отставание от соучеников, как сейчас бы сказали, борзостью. Как вспоминал потом сам Бенкердорф: «Это было всё, что мне было нужно для того, чтобы уберечь свою честь от тех немногих успехов, которые я делал в учёбе. Моя репутация стала ужасом для уличных проказников, которые каждый раз, когда представлялся случай, нападали на учеников нашего пансиона и были во множестве стычек биты молодёжью под моим командованием. Моё тело, покрытое шишками и ранами, являлось гарантией моих подвигов, а телесные наказания, которые я получал за эти акции, только воспаляли моё мужество и прибавляли мне силы». Что характерно, в его воспоминаниях звучит фраза, что среди «маленьких немцев» он чувствовал себя русским.
В 1796 году семейство вернулось ко двору, и тогда же всерьёз озаботилось образованием юного Александра: «Поражённые моим невежеством родители отправили меня в Петербург в модный тогда пансион; им управлял аббат Николь. Этот пансион привлёк всю блестящую молодёжь столицы. Мастерство уличных баталий, сила и смелость больше не были востребованы, следовало учиться, заниматься с усердием, а девятилетние мальчики делали это куда лучше меня. Чтобы настичь их, потребовалось три долгих зимних месяца». Этот пансион считался одним из самых привилегированных, стоимость за обучение составляла 1500 рублей в год – огромную по тем временам сумму. Известно, что семья Пушкиных из-за этого решила не отправлять туда тёзку Бенкендорфа.
Много позже недоброжелатели попрекали его «иезуитским воспитанием», но справедливости ради надо отметить, что к этому времени иезуиты изрядно поработали над своим имиджем, и образ холодных, коварных и жестоких интриганов как-то стёрся, уступив место благостной картинке «передового воспитания». То есть перешли к инструментарию «мягкой силы». Как вспоминал один из выпускников пансиона, «наружность аббата Николя была располагающая, речь мягкая, черты лица, внушающие уважение, доброта неописанная, не слышно было, чтобы он крикнул на кого-нибудь… Словом сказать, он был нежным отцом и попечительной матерью… Он не был фанатиком и каждое воскресенье и праздник присутствовал при Божественной литургии в нашей церкви, а по окончании Божественной литургии служил мессу для католиков…».
Впрочем, Александр и здесь не отличался усидчивостью и тягой к наукам. Возможно, сказались семейные традиции, но как только ему исполнилось 16 лет, он избрал карьеру военного и в 1798 году был зачислен унтер-офицером в лейб-гвардии Семёновский полк. Юный унтер-офицер быстро сообразил, как выделиться среди сослуживцев, нанял учителя черчения и под его руководством начертил план острова Мальта, помня, что Павел I в это время был Великим магистром Мальтийского ордена. Сработали знакомства при дворе – план был подарен императору, и польщённый таким вниманием Павел отдарился, повысив Александра до прапорщика Семёновского полка, а заодно назначил его своим флигель-адъютантом. Надо иметь в виду, что в павловское правление это звание было своего рода почётным символом приближения к императорской особе, конкретной адъютантской работы не требующей. Но поработать пришлось в несколько иной сфере.
Бенкендорфам, как уже говорилось, императорская семья доверяла, поэтому вполне естественно, что и Александра использовали для особых миссий. Так, например, известно о его поездке в Мекленбург-Шверин к дружественным немецким правящим дворам. Разумеется, карьера такого порученца была стремительной – в 1799 году он становится подпоручиком, а в 1800 – поручиком. Но близость к трону имела и свои издержки, которые усугублялись личными качествами непредсказуемого императора. Молодой Бенкендорф понимал, что входит, говоря современным языком, «в зону риска», и это отразилось в его характеристике павловских причуд: «Кто поверил бы, что этот всесильный правитель России, чьи победоносные армии маршировали по Италии, чьи флоты приводили в трепет великого визиря, с кем искал союза Бонапарт, заводил войну против круглых шляп, против сапог с отворотами, против жилетов?».
Неудивительно, что хотя сам Бенкендорф не принимал участия в событиях 11 марта 1801 года, но сочувствовал друзьям и знакомым, замешанным в дворцовом перевороте. И воцарение Александра I встречает с большим энтузиазмом, не подозревая, что и сам в некотором роде станет живой иллюстрацией поговорки «новая метла чисто метет».
3
Охлаждение Александра I к людям «павловского двора» и ко двору вдовствующей императрицы привело к тому, что Бенкендорф почти на год оказался не у дел. Но, по всей видимости, благодаря заступничеству графа Ливена, его шурина, Александра пристроили в свиту генерала Спренгпортена на время длительной инспекционной поездки по стране. Дневник, который вёл Бенкендорф во время путешествия по городам и весям с 1802 по 1804 год, много позже был включён в состав его воспоминаний. Экспедиция состояла как бы из двух частей – на восток, аж до Салехарда и Якутска, а после небольшого перерыва – на юг. Кстати, в Астрахани он встречает своего столичного знакомого Михаила Воронцова (будущего крупного государственного деятеля, в разные годы – царского наместника Бессарабии и на Кавказе), с которым будет дружить до конца жизни.
Южное направление экспедиции не ограничивалось территориями Российской империи. Бенкендорфу удалось побывать в Константинополе, в Афинах, а на острове Корфу его догнало распоряжение из Санкт-Петербурга, в котором гвардии поручик переходил в распоряжение командующего русской военной базой на Корфу генерала Романа Карловича Анрепа.
С этого момента начинается реальная военная карьера Бенкендорфа, которому была поручена работа с так называемым Албанским легионом– отрядом, сформированным из жителей горной Албании, бежавших от турок на греческую территорию. Отметим, что на Ионических островах тогда располагалась серьёзная русская военная база в составе почти 11 тысяч солдат и 16 кораблей. Бенкендорф проявил себя как подающий большие надежды строевой командир – 600 вояк, привыкших к «партизанской» вольнице, он довольно-таки быстро приучил к азам армейской дисциплины и провёл тактическую и строевую подготовку. В регулярные войска эту разномастную компанию превратить, разумеется, не надеялись, но своего рода демонстрация манёвров по атаке и защите деревни и прилегающих садов генералом Анрепом была признана успешной.
Интересно, что во время Отечественной войны 1812 года Бенкендорф уже в изрядном воинском чине весьма эффективно командовал партизанскими (или, как тогда их называли, «летучими») отрядами. Но об этом позже…
Впрочем, забегая немного вперёд отметим, что безупречная репутация Александра Христофоровича как военачальника и государственного деятеля вовсе не означает, что он являл собой образец бездушной машины, исполняющей царскую волю с немецкой педантичностью. Судя по его мемуарам, а также воспоминаниям современников, ничто человеческое не было ему чуждо. И порой даже с избытком – он считался любителем, как тогда говорили, «амурных развлечений». Что гусарам, что гвардейцам и прочим господам офицерам как бы полагалось слыть повесами и волокитами, жить одним днём, а modus vivendi были война и любовь. Бенкендорф не являлся исключением, а слова одного полузабытого мемуариста о том, что у шефа жандармов «любимый разговор и любимое его дело – женщины», вполне могли соответствовать действительности. С другой стороны, его амурные похождения порой приобретали характер, подозрительно напоминающих спецоперацию.
Так, например, когда он получает предписание направиться на Корфу, то вроде бы случайно знакомится с женой французского генерала Лекюйера: «Спустя несколько дней после моего приезда на Корфу мне сообщили, что на судне, пришедшем из Константинополя, и которое было поставлено в карантин, находится некая дама, которая желает встретиться и переговорить со мной. <…> Я назвал себя и тут же с удивлением узнал в ней мадам Лекюйер, с которой я свёл знакомство за несколько дней до моего отъезда из Константинополя. Она умоляла меня сделать всё, чтобы вызволить её из карантина, и рассказала, что её муж послал своего секретаря, чтобы отвезти её в Париж, и что она остановилась на Корфу (благодаря любезности своего провожатого) только для того, чтобы провести несколько дней со мной. Мне не нужно было большего, чтобы поспешить упросить генерала Анрепа сделать исключение для одной красавицы, избавив её от карантина. <…> Мы не стали откладывать надолго наше свидание, секретарь её мужа понимающе удалился в комнату, которая была ему предназначена, и позволил мне спокойно насладиться благосклонностью мадам генеральши. Между тем я пригласил секретаря мужа мадам Лекюйер отобедать у меня в компании с несколькими офицерами. <…> я увидел, что он внезапно смешался, пробормотал несколько слов извинений и быстро вышел из комнаты. Я ничего не понимал. И тут один из морских офицеров спросил меня, знаю ли я этого француза; каково же было моё удивление, когда он сказал мне, что это был генерал Лекюйер собственной персоной. <…> Я вдруг осознал, что консул и его супруга делают меня пешкой в какой-то шпионской игре и я могу оказаться в опасной западне! Я поспешил к генералу Анрепу, чтобы предупредить его и испросить прощения за совершённую оплошность. Генерал же, будучи уже в курсе дела <…> послал за мной ещё быстрее, чтобы предупредить меня о двойном шпионе и о его документах, – но мы опоздали: супруги-шпионы поняли, что разоблачены, и свежий ветер уже нёс их на лёгком корабле вне нашей досягаемости. Нет слов, как я был потрясён низостью и бесчестностью мужа, который торгует собственной супругой, мошенничеством этой бесстыдной женщины, предавшей свои чувства, и грязным макиавеллизмом правительства, которое пользуется подобными средствами!».
4
Практически в это же время 23‑летний Александр, несмотря на полученный урок, продолжал свои амурные подвиги, и на этой почве испортил отношения с графом Георгием Моцениго, русским посланником на Корфу, отбив у него некую юную вдову мадам Армени. Генерал Анреп, скорее всего, устал от этой суеты и отправил Бенкендорфа с докладом в Санкт-Петербург. Тем более что в Европе уже били барабаны войны, и части под командованием генерала собирались перебросить с Ионических островов в Неаполь для наступления в Италии, королём которой себя провозгласил Наполеон.
Но военно-политические пертурбации не помешали Бенкендорфу по пути в столицу завести ещё один любовный романчик с некой мадемуазель Терезой, дочерью известной тогда певицы мадам Фракасси. Короче, после долгого плавания Александр предстал перед лицом императора, который повелел ему оставаться в Санкт-Петербурге.
Между тем к войне с Наполеоном готовились уже всерьёз. В 1804 году Россия и Австрия подписали декларацию о тесном союзе, зимой же 1805‑го был заключён союзный договор с Швецией. А весной такой же договор Россия заключила с Англией, которая уже воевала с Наполеоном. Англия, собственно, и стояла за дворцовым переворотом, убравшим Павла, который склонялся к союзу с Наполеоном. Летом того же года Австрия присоединилась к союзу России и Англии.
Одновременно с наступлением Анрепа в Италии войска Кутузова вместе с австрийцами должны были вступить в Баварию. На северное направление, в Шведскую Померанию, Ганновер и Голландию, предполагалось направить 20‑тысячный корпус графа Петра Александровича Толстого (кстати, дальнего родственника Льва Толстого). В этот корпус были зачислены Бенкендорф и его друг, полковник Воронцов, который после возвращения с Кавказа занял должность бригад-майора (начальника штаба). Александр же стал адъютантом Толстого.
В сентябре 1805 года корпус Толстого на 140 кораблях, нанятых «с бору по сосенке» у купцов, был переброшен из Кронштадта, Ревеля и Риги в Шведскую Померанию. По пути случилась буря, из-за кораблекрушений погибло около четырёхсот казаков, активные же боевые действия никак не начинались из-за мутных союзников в лице Пруссии и Швеции. А Наполеон времени не терял: перебросил войска от Ла-Манша в Баварию, окружил и разгромил австрийскую армию, из-за чего Кутузов был вынужден отступить.
Мюрат уже подходил к Вене, когда в конце октября Толстой двинулись на Ганновер. Во главе русских колонн шёл авангард – два полка (600 казаков) под командованием Бенкендорфа. Ганновер был занят практически без боя, а штурмовать французов, засевших в крепости Гамельн (сейчас вспоминаемый разве что в связи с легендой о Гамельнском крысолове), поручили казакам Бенкендорфа. Но союзники опять показали свой подлый характер, решение о штурме затягивалось, стоять в осаде не имело смысла, и он двинул свой отряд дальше, дойдя почти до Голландии. Но приказа сверху о наступлении так и не дождались, хотя к концу ноября прибыло 25‑тысячное английское войско. Снова начались совещания и согласования. Шведский король Густав Адольф наконец решился и выставил свою армию, но когда собрались на военный совет для окончательного решения о наступлении, объявился посланник императора князь Гагарин с известием о сражении под Аустерлицем.
Итогом победы Наполеона во время «битвы трёх императоров» для корпуса Толстого стало возвращение домой через Пруссию. А поскольку Воронцов воспользовался перемирием, чтобы навестить отца в Лондоне, на место начальника штаба назначили Бенкендорфа. В Пруссии к русским относились доброжелательно, тем более что молодая королева Луиза была резко настроена против французов. Как позже вспоминал Александр Христофорович: «В то время ещё очень молодой, я был очарован красотой королевы и старался посредством её фрейлин отвлечь её от союза с Францией и побудить действовать в том же смысле своим влиянием на короля. На несчастье Пруссии, это нам тогда вполне удалось».
Несчастье же заключалось в том, что король Пруссии таки решился действовать и выдвинул Франции ультиматум, в котором требовал убрать за Рейн французские войска, созвать конгресс для общего примирения Европы и не препятствовать образованию Северогерманского союза. Наполеон явно удивился такому «наезду» и за три недели разгромил и оккупировал Пруссию аж по самый Эльзас. Король и королева бежали в Кёнигсберг, куда был направлен Александром I граф Толстой в качестве посредника между королевской четой и русскими генералами, идущими на подмогу. Вместе с Толстым туда же был командирован и Бенкендорф.
5
Толстому поручили координировать действия прусских частей с русскими войсками, но в основном ему приходилось мирить Леонтия Беннигсена и Фёдора Буксгевдена – военачальников наших двух корпусов. Вскоре Александр I, утомлённый взаимными жалобами командиров корпусов, назначил командовать ими престарелого фельдмаршала Михаила Каменского, полководца Екатерининских времён.
Между тем французские войска, которые вёл лично Наполеон, остановились в Насельске. В это время русская армия, разделённая на части по приказу Каменского, совершала манёвры, а именно – перемещались разными дорогами, время от времени оказываясь на виду французов. Наполеон решил, что ему готовят западню, но по показаниям пленных и донесениям лазутчиков понял, что эти перемещения связаны с неразберихой в управлении. И продолжил наступление. Кстати, в первых сражениях довелось участвовать и Бенкендорфу. Надо сказать, что адъютантская должность уже не была чисто штабной работой, так как именно адъютанты отвечали за связь с войсками во время сражений и часто оказывались в самых жарких местах.
Однако двухдневная задержка в Несельске помешала Наполеону принять участие в решающих сражениях тех дней при Голымине и Пултуске. Это можно было бы считать «хитрым планом» Каменского, но, увы, реальность оказалась более грустной… Каменский, как сейчас сказали бы, стал чудить. Для начала скомандовал сразу же отступать, если французы будут сильно наседать. Потом стал засыпать Александра I письмами, в которых жаловался на старость, упадок сил и зрения и т.п. И, наконец, приказал готовиться отступать до самой границы, а при необходимости бросать тяжёлую артиллерию. «Вишенкой на торте» стало его фактическое дезертирство накануне сражения у города Пултуск.
Ночью Каменский вызвал к себе Беннигсена и передал ему письменный приказ отступать до границы, находясь в подчинении Буксгевдена. Толстой и Бенкендорф срочно посещают Каменского, пытаясь привести его в чувство, но в ответ слышат жалобы фельдмаршала на якобы неопытных генералов и необстрелянные части. Так что он уезжает и уже отдал все необходимые приказы для отступления всех корпусов к границе, а ради спасения людей приказывает бросить все экипажи и артиллерию. С этими словами сел в повозку и покинул расположения войск, прокомандовав всего лишь неделю. Всё это происходило на фоне в очередной раз рассорившихся генералов. Толстой и Бенкендорф быстро добираются к корпусу Буксгевдена и просят поспешить на помощь к Беннигсену. Буксгевден начал упираться, мол, войска «слишком устали и больше не хотят никуда маршировать».
Тем не менее Беннигсен добивается успеха в сражении при Пултуске, и Наполеон уводит свои войска на зимние квартиры, так как разгром русской армии по частям не удался. Каменский, узнав об этом, хотел вернуться с полпути, тут упёрлись генералы и заявили, что такой главнокомандующий им не нужен. В конце декабря фельдмаршал получил императорское повеление об увольнении от должности главнокомандующего. Беннигсен же хотел преследовать отступавших французов, но Буксгевден, новый командующий, явно из ревности к сопернику приказал начать общее отступление. Кстати, в арьергардном бою под Маковом, последнем сражении 1806 года, принимал участие и Бенкендорф.
Раздражённый соперничеством генералов Александр I пытается навести порядок в армии, попросту удалив из армии Буксгевдена и назначив Беннигсена главнокомандующим. Толстой же должен был помогать ему, имея право проводить любые расследования и карать мародёров вплоть до смертной казни. Реально же укреплять дисциплину и ловить мародёров приходилось Бенкендорфу.
По мнению некоторых историков, возможно, именно тогда он задумался о создании особой военно-полицейской структуры, типа той, что функционировала в армии Наполеона. Служащих в таких частях называли «жан д’арм» (от фр. gens d’armes – букв. «люди оружия»). Самому Бенкендорфу уже изрядно надоело гоняться за мародёрами: он рвался в бой, был готов с небольшим отрядом идти в рейд к осаждённому французами Данцигу, но получил отказ. Впрочем, повоевать ему всё же довелось – в составе войск генерала Маркова он участвовал в столкновении авангардов под Липштадтом. Ночная атака привела к успеху, застигнутые врасплох французы бежали, около трёх сотен попало в плен. Но победа под Липштадтом была омрачена гибелью бывшего начальника Бенкендорфа генерала Анрепа.
Короче говоря, зимняя кампания шла с переменным успехом, хотя из-за чрезмерной осторожности главкома Беннигсена французам удавалось уйти от разгрома. Решительное и, пожалуй, самое кровопролитное сражение состоялось в январе 1807 года при Прейсиш-Эйлау, в котором принимал участи и Бенкендорф. Сражение окончилось вничью, но так как русские войска первыми покинули поле боя, Наполеон объявил о своей победе.
Толстой на ночном совете предлагает наступать на французов, но Беннигсен снова проявил осторожность и приказал отступать к Кёнигсбергу. Как позже вспоминал Бенкендорф, это было «слабостью, которая ещё раз спасла Бонапарта». В столицу должно было отправиться донесение о подробностях сражения и причинах отступления, но прежде необходимо было навести порядок в Кёнигсберге, где распоясались мародёры. И пока Бенкендорф с драгунским полком разбирался с ними, Беннигсен отправил посланца в Петербург вместе с пятью захваченными французскими знаменами.
6
Когда Бенкендорф наконец добрался Петербурга, в городе вовсю праздновали победу. И критическое отношение Толстого и Бенкендорфа к прусскому королевскому двору и к Беннигсену как военачальнику императором было принято холодно. «Вы взвалили на себя слишком неприятное поручение», – только и сказал Александр I. Впрочем, царской милостью его не обошли – он получил орден Святой Анны 2‑й степени и был из капитана произведён в полковники. Беннигсена назначили главнокомандующим, а Бенкендорфа вместе с Толстым отправили командовать резервными частями. Когда в мае 1807 года военные действия возобновились, их поставили во главе корпуса на второстепенном направлении. Именно поэтому им не пришлось быть свидетелями разгрома главных сил русской армии во время Фридландского сражения, которое, собственно, и привело в итоге к заключению довольно-таки унизительного Тильзитского мира.
Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и её окружение были недовольны союзом с Францией, и, чтобы ослабить ряды «оппозиции», Александр I посылает Толстого вместе с его адъютантом посланником ко двору Наполеона. По воспоминаниям современников, это вызвало удивление – в качестве дипломата Толстой никуда не годился. Известно, что Наполеон после заключения мира хотел его наградить орденом Почётного легиона, но получил в ответ резкий отказ. Наполеон был раздосадован, но, тем не менее, когда в декабре русское посольство прибыло в Париж, Бонапарт принял Толстого весьма радушно, поселил его вместе с посольством в императорском дворце, разрешил присутствовать на утренних приёмах и посещать близкий круг императрицы. Толстой реагировал на эти милости прохладно, и окружение Наполеона сочло это прямодушием военного, не понимающего тонкого обращения.
Бенкендорф же практически с первых дней пребывания в Париже пустился во все тяжкие! Речь идёт об амурно-политическом скандале, связанном со знаменитой в то время мадемуазель Жорж. Это был псевдоним Маргариты Жозефины Веймер, одной из самых видных актрис Франции начала XIX века. В 1802 году она дебютировала на сцене «Комеди Франсез» в роли Клитемнестры в «Ифигении в Авлиде» Расина и вскоре стала любовницей Люсьена Бонапарта, брата первого консула, который пока ещё не взошёл на императорский трон. Брат почемуто выслал Люсьена из Парижа, и Жорж переключилась на польского князя Сапегу. После того как князь уехал на родину, она решила не мелочиться и стала любовницей Наполеона, который, по воспоминаниям, ласково называл её Жоржиной.
Красавица-актриса одновременно крутила романы и с другими поклонниками её таланта, пока в 1807 году её не увидел некий флигель-адъютант. Как вспоминал сам Бенкендорф: «Тем временем я мечтал только о мадемуазель Жорж, она одна заполнила всю мою душу, я стучался в её дверь, но бесполезно. Чем больше я встречал трудностей, тем больше желание овладеть ею становилось непреодолимым. В конце концов, после многочисленных хлопот и трудностей, я был введён к ней, и моя любовь не встречала больше препятствий».
Роман Александра и мадемуазель Жорж развивался стремительно, он фактически, как позже сам признавал, жил у неё вместо того, чтобы заняться сбором по заданию Толстого «полезных сведений и секретных данных». Предполагалось, что для этого Бенкендорф познакомился с женой Савари, шефа личной полиции Наполеона, а также с любовницей военного министра маршала Бертье. Но время и силы он тратил на свою актрису. Между тем Толстой, окончательно испортивший отношения с Наполеоном, был недоволен Бенкендорфом. К тому же следившие за ними сотрудники министра полиции Жозефа Фуше решили, что Толстой задумал политическую авантюру по вывозу обольстительной актрисы в Россию, чтобы отвлечь Александра I от его фаворитки Марии Нарышкиной. Версия более чем реальная, поскольку Толстой лично уговаривал Жорж блистать на российской сцене и сулил большое вознаграждение. И уговорил ведь!
Позже сама Жорж вспоминала: «Зачем же я уезжала? Зачем я покинула Париж и французский театр? Разве я знаю? Нет, не знаю! Этот отъезд, этот каприз был следствием встречи с графом Толстым, русским послом…» Мемуарные восклицания актрисы кажутся патетической декламацией новой роли: «Я говорила “да”, а на следующий день – “нет”… Граф Толстой покинул меня только тогда, когда я дала честное слово, что утром подпишу контракт».
Наполеону докладывали об этой интриге, но ради укрепления отношений с русским императором, с которым предстояла встреча в Эрфурте, он решил не вмешиваться. И Жорж как бы тайно была вывезена сначала в Мюнхен, оттуда в Петербург. Публика с интересом следила за этой скандальной историей, её прибытие в Россию вызвало «всеобщее удивление». И вообще, вокруг её приезда существует множество слухов. Есть версия, что она была подослана Талейраном в качестве шпионки, чтобы соблазнить императора Александра I. А если верить её воспоминаниям, то «побег» в Россию был вызван вовсе не большой любовью: «…мне было скучно, я наделала долгов, но я не хотела ни о чём просить и находила для себя множество самых разных оправданий; и самым верным оправданием было моё желание переменить окружающую атмосферу на заграничную».
Более вероятной представляется всё же версия, по которой Толстой пытался как-то оправдать свой провал в качестве дипломата, доставив в Россию такой «трофей». Что касается Бенкендорфа, то неизвестно, понимал ли он в действительности своё реальное место в этой интриге. Его честное намерение жениться на актрисе было весьма неодобрительно воспринято как императором, так и Марией Фёдоровной. В конечном итоге Нарышкина так и осталась фавориткой, флигель-адъютанта Бенкендорфа в мае 1809 года отправили в Галац, в армию генерала Прозоровского, а Жорж, провожая его до Гатчины, хоть и клялась в верности до гроба, вскоре вышла замуж за бежавшего из Франции своего бывшего любовника, знаменитого танцора Дюпора.
«Я понял, насколько же постыдным было моё поведение», – позже вспоминал Александр Христофорович.
Продолжение следует
Источник: НИР №11, 2026
Марина ГЕВОРКЯН