Детские воспоминания об Университете дружбы народов
Я не имею, кажется, никакого права замолчать веху истории своей страны, которая прошла через меня,
и продолжает существовать и сегодня.
Университету дружбы народов исполнилось в 2025 году 65 лет, и когда современные политологи рассуждают о «мягкой силе», а сообщества национально мыслящих патриотов ужасаются замещающей миграции и политике «дружбонародии», самое время вспомнить о так и не обращённых в полное ничто традициях русского и советского образования, помогавших нам осознавать себя нацией планетарного масштаба.
Разумеется, один Университет не смог бы решить и сотой части проблем, стоящих сегодня перед нашей страной, но он и пытался, и пытается решить их действенно, а не произнесением высоких фраз о долге, братстве и взаимопомощи. Отчёты – одно, дело – совершенно другое, поскольку не каждое дело, и тем более не каждое летучее впечатление, формирующее образ мысли, попадает в эти самые отчёты о проделанной работе. Акции, проводимые российскими ведомствами в стране и за рубежом, безусловно, хороши, особенно на бумаге, но представить себе сегодняшнюю ситуацию политической изоляции России сорок лет назад у меня не получается. Отчего? Влияние страны на мировые процессы было иным: и в Африке, и в Азии, и в Латинской Америке у нас были товарищи. Братья.
***
Первые «абрамсы», «леопарды» и «брэдли» я увидел на кафедральных столешницах Университета – их чернилами, тушью и шариковыми ручками в мельчайших деталях выводили студенты из азиатских и латиноамериканских стран. Бойкому советскому мальчику в начале второго десятилетия своей жизни было прекрасно видно, что это иностранная техника уничтожения – плоские, а не округлые, как у наших, башни, широкие гусеницы, рассчитанные на долгие марши по пустыням. Студентам было с чего набрасывать именно этих чудовищ – сражение с ними было их повседневностью. Это и они сами, и их отцы и братья поднимались тогда против нового евро-американского колониализма, подпиравшего рухнувший режим апартеида, с «коктейлями Молотова», камнями и просто голыми руками.
В узком вестибюле Университета иногда появлялись их улыбчивые портреты в чёрных рамках с надписями вроде «Хорхе Луис Мартинес (1945–1978), выпускник Инженерного факультета Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, доблестный чилийский коммунист-подпольщик, пал в героической борьбе чилийского народа за свободу и независимость 17 ноября 1978 года. Арестован по доносу провокатора, после нечеловеческих пыток и истязаний казнён палачами фашистской хунты Пиночета в тюрьме. Вечная память!» (смуглое большеглазое лицо с курчавой бородкой в духе бесстрашного Че, скромный букет гвоздик).
Так ещё детским тогда сознанием я понимал, что мир не просто лежит во зле, а полыхает войной, и наши гневные газетные заголовки из рубрики «У них» берутся вовсе не с неба: некоторые танки и бронемашины на рисунках со столешниц отчётливо дымились, а рядом с ними были умелой рукой набросаны причудливые эмблемы и аббревиатуры национально-освободительных повстанческих движений (традиционная геральдика – кривые сабли и полумесяцы, луки и стрелы, тигры, соколы и слоны, лавровые ветви и автоматы Калашникова, арабская вязь, иероглифы и грозно вздымаемые кулаки). «Четвёртому Интернационалу» должно было вот-вот исполниться двадцать лет…
Преподаватели кафедры начертательной геометрии и черчения Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы самодеятельным рисовальщикам не препятствовали, и я в глубине души надеюсь, что те старые столы не выбросили, а где-нибудь ещё хранят в назидание потомству.
***
Я появился на кафедре в 1970‑е: ближайшая родня была далеко, родители бились одни, и потому такие, как я, дошкольники, в часы и дни, когда детские сады не работали, были обречены ездить на работу к матерям и отцам. Отцу в своём специальном конструкторском бюро на «Авиамоторной» часто было не до того, чтобы присматривать за таким непоседливым ребёнком, как я, и потому в основном ездили мы по утрам с мамой до Ленинского проспекта, на улицу Орджоникидзе, 3.
…Кафедра была – отворот с лестничной площадки направо, высоченные двустворчатые двери под бронзовыми, казавшимися старинными из-за архаического шрифта, буквами на чёрном фоне, а дальше – широченный, как в Смольном, коридор с двустворчатыми застеклёнными дверями.
Первая комната направо – преподавательская со шкафами для одежды, столами и несколькими телефонами (в университет – через коммутатор, в город – через цифру «6» или «7»), дверью дальше – учётно-учебный отдел с лаборантами и секретарями, и шкафы там были уже другие – специальные металлические горизонтальной планировки, для студенческих чертежей с аббревиатурами групп. В аудиториях – массивные деревянные столы или инженерные кульманы, на фундаментальных полках – детали машин и механизмов, то есть вентили, штуцеры и другие причудливые технические штуковины, для наглядной демонстрации внутренностей распиленные то косо, то продольно.
Подросшего меня часто усаживали в огромной второй преподавательской за печатную машинку, на которой я писал какие-то вызывающие детективные глупости и потом прикреплял кнопками к дверям первых попавшихся аудиторий.
Налево с лестничной клетки шёл коридор уже другой технической кафедры, увешанной плакатами с изображениями видных мировых и отечественных светил науки. Из них я узнал имена Ньютона и Лейбница, а также то, что наш академик Несмеянов придумал чёрную икру из нефти, а Столетов изобрёл вакуумную лампу. Если же пойти прямо, утыкаешься в книжный магазин, равному которому в Москве в одно время было поискать. Таких изданий на русском и других языках, и в том числе малотиражных и дефицитных детских, не было, кажется, ни на Арбате, ни на знаменитом книжном развале в круглом зале метро «Киевская», и после столовой я неизменно просил мать купить что-нибудь почитать. Именно из того крохотного книжного рая у меня и оказались «Приключения капитана Врунгеля» (увы, на английском), и уморительно смешной друг СССР датчанин-карикатурист Херлуф Бидструп, и вожделенные «Русские фразеологизмы в картинках» с монгольским почему-то подстрочником, и целая гора художественных альбомов из ведущих мировых и наших музеев, и даже первые сборники стихотворений – билингвы с параллельным переводом на экзотические языки.
Столовая Университета на рубеже 1970‑х–1980‑х годов была уже совершенно обычной. Волны времени смыли строжайшее указание Хрущёва: социализм показывать будущим иностранным специалистам самым светлым лицом, ибо «советское», как мы все сначала выучили, а потом, к несчастью своему, засомневались, – означает «лучшее». Старожилы помнят, что первым шефом университетской столовой был некий блистательный парижанин, но какие изысканные ягодные консоме и перепелиные паштеты он там изготавливал из продуктов, что лично выписывались им с родины и, по слухам, доставлялись в столицу специальным бортом, так и осталось для меня тайной.
Самым оживлённым пространством между кафедрами была лестничная клетка: студенты всех оттенков кожи сидели прямо на ступенях с чашечками кофе – традиция, невиданная в советских вузах той поры. Над ними висели национально-освободительные плакаты примерно той же тематики, что и их рисунки на столешницах.
***
Университет возник 5 февраля 1960‑го, и мама, имевшая в активе и службу в красноярской Школе военных техников, и «НИИ Стройдормаш» на Фрунзенской набережной, была одной из первых его преподавательниц. Тогда в новый вуз поступило 597 студентов из 54 стран мира (сегодня вуз выпустил 200000 выпускников), и первым студентом стал Ахмед Мурад Таки из Сьерра-Леоне, избравший специальность врача.
Имя Патриса Лумумбы университет получил всего через несколько дней после зверской расправы с конголезским политиком отчётливо антизападной ориентации. Первым ректором стал видный советский авиаинженер и экс-заместитель министра высшего образования СССР Сергей Румянцев, а я помню уже второго ректора – блестящего экономиста и также заместителя министра высшего и среднего специального образования, фронтовика-орденоносца Владимира Станиса. Во всех вузах первой величины в послевоенную пору главный тон задавали именно фронтовики.
Кафедру начертательной геометрии поручили собрать фронтовику Николаю Рыжову, который спустя четыре года принял туда преподавателем и моего отца, безвестного тогда тбилисского аспиранта и преподавателя Грузинского политехнического института, автора к тому времени двух довольно крупных разработок – вертолётной платформы для противовоздушной обороны во время войны и установки для резки горячего проката. В УДН отец и защитит свою кандидатскую по теории механизмов и машин, отсюда уйдёт на год в МАИ почасовиком, а оттуда, уже до конца, в своё СКБ. На кафедре он встретит и мою будущую мать.
***
У собирателя зверей для пражского зоопарка Йозефа Вагнера в купленной в той же великолепной лавке УДН книге «Сафари под Килиманджаро» есть занимательный пассаж: бороздя джунгли, он встречает на развилке безупречно одетого в дорогой костюм и с «Ролексом» на запястье негра. Обувь, манеры… Гарвард? Кембридж. И что вы делаете в африканской глуши? Возвращаюсь домой в свою деревню. Спустя год – новая встреча. Негр гол. Набедренная повязка, копьё. Что с вами? Вы сошли с ума? С безупречным образованием – и в таком виде? Вам нужно было бы править этой страной! Ответ и тих, и твёрд: я вернулся, я дома, а то, что было со мной в Европе, предпочитаю забыть.
Может быть, именно так и было, но что же творил с любознательными юношами и девушками из других стран советский вуз?
Сэм Нуйома – первый президент Намибии, Табо Мбеки – президент ЮАР, Олусегун Обасанджо – президент Нигерии, Бхаррат Джагдео – президент Гайаны, ЭльХадж Омар Бонго Ондимба – президент Габона, Сесар Вердуга Валес – премьер-министр Эквадора, Жозе Эдуарду Душ Сантуш – президент Анголы, Махмуд Аббас – президент частично признанного Государства Палестина, Жанна д’Арк Мужавамария – министр окружающей среды Руанды, Арджун Бахадур Тхапа – министр иностранных дел Непала, Сайфул Хок – посол Бангладеш в России и Эстонии, Калумби Шангула – министр здравоохранения Намибии, Пинди Чана – министр по координационной политике и парламентским делам Танзании, Хилари Онек Обалокер – министр МЧС Уганды, и, поверьте, список этот крайне неполон.
***
Обязанный Университету своим рождением, я не мог знать (родители, кажется, тоже), что здание его построено по проекту русского инженера Бориса Альберти, автора и Следственного изолятора № 1 «Матросская тишина», в год начала Первой мировой, и поначалу в нём располагалось Третье епархиальное училище для дочерей священников со своим храмом на третьем этаже во имя святого равноапостольного князя Владимира. Училищу было суждено проработать совсем недолго – всего три-четыре года до закрытия большевиками… Как только в Москву стали поступать раненые с галицийских кровавых полей, оно немедленно превратилось в лазарет.
Родители не рассказывали мне и того, что сразу же после войны в будущем здании Университета разместится один из корпусов Академии Генерального штаба Министерства обороны СССР, а всего Университету победоносной армией будет передано несколько зданий, включая казармы на Павловской улице и комплекс военного училища-интерната на Третьей Кабельной – прообраз будущего общежития на Юго-Западной рядом с новым зданием.
Церковь, армия – какие ещё институты нашей страны могли помочь возникновению на русской почве чего-то нового? Суть нового в 1960 году заключалась в том, чтобы у Советского Союза, всего три года назад принявшего у себя Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, появились друзья по всему миру. Университет в хрущёвские и брежневские годы саботировали только в США, Западной Европе и в Китае, обидевшемся на хрущёвский ревизионизм. Разумеется, в число преподавателей входили не только специалисты технических и гуманитарных дисциплин – Университет на совершенно законных основаниях был сферой внешней разведки.
Но УДН выпускал не просто высококлассных специалистов и не просто своих друзей, а лидеров государственного управления, учёных-фундаменталистов, общественных деятелей и даже художников: социологи, политологи, экономисты и журналисты, физики и математики, юристы и медики, аграрии, экологи, специалисты таможенного дела и, конечно же, государственные управленцы – костяк любой элиты, интеллектуалов и истинных фанатиков своего дела, патриотов в первую очередь не страны, где они получили образование, а своего Отечества. Дружить с миром означало настраивать их не поддаваться на денежные соблазны атлантического доминиона, видеть в колонизаторах волков, прикрытых овечьей шкурой риторики о мире и прогрессе, но готовых вцепиться в горло при первом же удобном случае. Поднять антиколониальное движение по всему миру и поддержать его – таков был выбор моей страны, после суровой сталинской поры открывшейся миру.
Средства, употребляемые моей страной в этой борьбе за свободу, были избыточно честны: долгосрочные ассигнования в инфраструктурные проекты в самых далёких уголках мира, специалисты, технологии. От колонизаторов мы в странах так называемого «третьего мира» отличались работой в белых перчатках во всём, что касалось репутации русского социализма. Нас отвращали насилие и обман, и только поэтому гонку за влияние в мире мы проиграли. Логика мира до этики русского социализма дорастать и не думала: обман, агрессия, подлость легче укладываются в рамки восприятия, поскольку за ними стоит понятный расчёт, а вот за протянутой братской рукой чудится обман и рабство куда большего масштаба.
Моя мать прекрасно помнила скромного студента Ильича Рамиреса Санчеса (он же Карлос Шакал), проучившегося у неё всего два года, а потом неожиданно сделавшегося международным террористом номер один. Вряд ли советская власть наставляла его на этот путь, но мне памятны и иракцы, и ливийцы, появлявшиеся на вечерах землячеств в трофейной американской оливковой форме с орденскими и медальными колодками.
О, что это были за вечера – африканцы, например, после нескольких обязательных речей (посол страны, глава землячества) мгновенно переходили к ультрабыстрым национальным танцам, которые не заканчивались и под утро. Празднества начинались на сцене, а заканчивались дружескими посиделками со щедрым импровизированным угощением дорогих преподавателей в национальном ключе. Нигде в заснеженной Москве ничего подобного не было и близко.
Те ураганные ритмы, то веселье – вся пестрота мира, казалось, умещалась в двух детских ладонях. Да что там – на одной ладони. Мир можно было взвесить, постичь его протяжённость, рассмотреть в деталях. Африканские студентки выделялись в любом собрании поразительным сочетанием цветов, характерным только для них. Буйство космически чёрного, ало-красного, изумрудно-зелёного, ярко-оранжевого, ослепительно-белого, безупречная геометрия сложнейшего узора какой-то совершенно неожиданной асимметрией вгоняла в смятение и будила в душе нечто первозданное. Но и малого роста улыбчивые индианки, закутанные в сто слоёв сари, аскетически скромно одетые героини вьетнамского сопротивления американской агрессии так и стоят у меня перед глазами.
***
Национальных конфликтов не помню: взвешенный на ладонях миниатюрный мир был, несмотря на жесточайшую бедность, улыбчив.
Принцесса из арабской сказки улыбнулась мне и тут же обняла, прижала к себе, посадила на колени. Только что приехавшая, она ещё не знала русского, и переводчица рядом с ней говорила маме, что она безумно тоскует по младшим братьям, а я – вылитый (непроизносимое имя из пятнадцати слогов). Девушка с небесными чертами качала меня и напевала что-то явно детское и смешное, и я хохотал на припеве, который был ещё смешнее зачина, хотя совершенно не знал её языка, каким-то чудом инстинктивно догадывался о содержании. Улыбку её не смог бы отобразить ни один из известных мне художников. Не был бы точен даже самый зоркий фотограф, потому что тайна человеческой улыбки состоит в том, как тонко изогнуты уголки губ, и какой аромат исходит от всего лица в момент, когда прикрываются веки. Переводчица спросила маму, как её зовут, и мама сказала. Дева озарилась ещё больше:
– Рррыммммма? Наше имя! Откуда вы? Сарррранск?! Снова наше!
Мир был добр. Он мог воевать, он мог сопротивляться вторжениям, но в самой своей сердцевине он был создан добрым, светлым и любящим, и ощутить его вместо угрюмого недоверия каждому непохожему на тебя телесно стоило и до сих пор стоит самого дорогого. Мне и сейчас абсолютно не важно, какую веру исповедует тот или иной встреченный мной человек. Я видел сотни, тысячи людей из далёких мест, которым было свойственно добро, и никто и ничто не сможет убедить меня в том, что примат неких предрассудков над инстинктом добра – не самая ужасная порча, нравственная болезнь, которой человек поддаётся от загнанности, отчаяния и нищеты.
***
…С Орджоникидзе ездили на Юго-Западную – в новое здание (на местном преподавательском жаргоне – «Кресты»), рядом с которым было общежитие. Мама как старший преподаватель была обязана раз в сколько-то недель дежурить в нём по вечерам.
И двухметровые африканцы то в огромных балахонах, то в белых расклёшенных джинсах и бирюзовых пиджаках с гигантскими лацканами, и бородатые кубинцы, похожие на геологов, и усатые ливийцы и сирийцы, и суровые сикхи в чёрных чалмах и белоснежных френчах, как один хозяйничали по-мужски неумело, но всегда старались рассмешить, угостить, подарить хотя бы конфету, календарик или ручку, потрепать по волосам. Этика их была единой: женщине – уважение, ребёнку – приязнь. Африканцы звали меня «масса Серж», как в романах Жюля Верна, и даже здесь мне спустя все эти годы видится авторитет страны-победительницы фашизма, всемирного светоча. Не только надменные поначалу и разодетые в пух и прах наследные принцы, но и талантливые бедняки уравнивались в УДН во всех правах, пусть и видели, кто откуда и какого звания, сразу же (пока я сидел на коленях у принцессы, ей низко поклонились на ходу мимо нас десятки (!) арабов, и я полагаю, не только в благородной осанке и одеяниях дело – они просто знали свою владычицу в лицо).
– Иланг-Иланг, что ж вы пропускаете пары? – спрашивала мать у высоченного африканца.
Только что гордо вышагивающий посредине коридора гигант за полторы секунды превращался в согбенного карлика с трагическим выражением лица.
– Здоровье, Римма Николаевна… Здоровье не позволяет…
Обхвативший себя чуть ли не дважды длиннющими руками, посеревший, молящий не ругаться за пропуски… Великолепный артистизм.
– Родриго Мануэль, а что же вы не чертите? – мягко интересуется мама на паре.
– А что, надо чертить?! Вы сказали, надо делать разрез детали!
– Так что же вы его не делаете?
– Вы сказали, что разрез мысленный!
– Да, я так и сказала. Но вы же просто сидите… Не знаете, как? Давайте я ещё раз вам объясню…
– Я делаю разрез! Мысленный! Мысленный – значит мысленно! Да?
Широчайшая хитрющая улыбка.
Эти сцены пересказывались у меня в семье как анекдоты. Никогда не забыть мне ни замечательную ланкийку Вималу, приехавшую к нам домой, подарившую мне машинку-самосвал, и никогда, разумеется, я не позабуду одного из лучших студентов отца, Фауваза Гхула из Иордании, вручившего мне толстенную книгу сказок братьев Гримм. Наш дом до сих пор хранит их подарки – тонкой резьбы по меди декоративные пепельницы, неподражаемую керамику и даже открытки – довоенный Бейрут, бирманские джунгли, словно бы обнимающие стройную девушку с корзиной на голове, вид на Храмовую гору Иерусалима…
***
Они не ссорились между собой, не тянули друг друга в преступные синдикаты потому, наверное, что были в одном положении. На родине они могли вступать и вступали в самые разные альянсы, и рисковали жизнью, и совершали деяния, несовместимые с гуманистическими представлениями, но здесь, в Союзе, они представляли свои страны и учились профессии.
Всё это вовсе не означает, что мир должен быть до мельчайших частей рассыпан и пересобран. Вавилон как модель усмиряет, но дорогой ценой – лишая первичного подобия, оставляя только навыки потребления. Но модель мира в миниатюре жизнеспособна только потому, что у неё есть великая цель, в случае УДН (теперь уже РУДН) – высшее образование. И я, мальчик, выросший в Университете, свидетельствую – эта модель была идеалом, воплотившимся усилиями сотен и тысяч людей, и только потому существующая до сих пор поверх ближних политических целей, что подразумевает одно добро и ничего, кроме добра.
«Все флаги в гости» – идея ещё Петра, но сформулированная Пушкиным. Как бы ни были сильны противоречия, только истинное и бескорыстное Просвещение и способно преодолеть их. Возвыситься над ними и победить.
Источник: НИР №10, 2026
Сергей АРУТЮНОВ