Россия пришла на Камчатку под рокот ружейных выстрелов, звон сабель и звучные команды казачьих атаманов. В боях и переговорах шло освоение Камчатки.
Но вслед за реальностью пороховой гари очень быстро приходила реальность крестов на главках православных храмов, реальность колокольного звона, молитв и бесед о Боге. Что в большей степени привязало Камчатку к России? Герой-казак, исполняющий роль землепроходца, или тихий священник, претендующий на роль просветителя? Фузея, разившая свинцом, или голос проповедника? Думается, одной материальной силой, тем более – одной силой оружия, никого привязать невозможно. Если бы помимо неё не была приложена сила духовная, не быть Камчатке в составе нашей страны…
Труды духовенства по проповедованию веры Христовой начались ещё при Петре I. Священники след в след за первопроходцами-казаками направлялись в доселе незнаемые земли, чтобы нести туземцам свет Истины. Иной раз им приходилось жить в очень тяжёлых условиях, рисковать здоровьем и жизнью, но дело они своё делали.
Православие на Камчатке распространялось волнами. Укрепление его на пограничной земле Российской империи зависело от много: от того, сколь сильна русская власть, ведь именно она служила проводником христианизации; сколь много грамотных, готовых к делу проповеди священнослужителей живёт на Камчатке; и, главное, от наличия энергичной, самоотверженно преданной Господу Богу личности, способной взять на себя упорное и бескорыстное утверждение Христовой веры среди местных народов.
Главными препятствиями для миссионера XVIII– XIX веков были, во‑первых, языковой барьер, во‑вторых, немирные намерения аборигенов (а такое случалось) и, в‑третьих, безобразия, которые из корыстолюбия творились местными служилыми людьми, порой вынуждавшими аборигенов браться за оружие или же просто провоцировавшими неприязненное отношение ко всем русским, включая священников. Первоначальный контингент служилых людей на Камчатке отличался крайне низкими моральными качествами, поскольку в значительной мере, помимо казаков, состоял из ссыльных уголовников, часто терроризировавших местное население. Лишь в 30‑х–40‑х годах XVIII века центральной власти удалось обуздать их своеволие и таким образом создать приемлемые условия для миссионерской деятельности.
Бывали «полосы», когда уже укрепившееся было на Камчатке православие ослабевало и местные народы возвращались к языческим обычаям. Впоследствии подобные рецидивы приходилось преодолевать упорным каждодневным трудом новой волны миссионеров.
Как пишет историк и краевед А. Белашов, порой «…священники становились на защиту угнетённых и обманутых коряков, ительменов, чукчей, являя собой совесть великого русского народа. Неся веру, они становились светочами грамотности и образованности, строили не только храмы, но и школы, переводили слово Божие на языки аборигенных народов, совершали богослужения, приобщая их к великой духовной сокровищнице Вселенского Православия».
Всё так. Священник первым понимал важнейший принцип устроения Российского государства: крещёный «инородец» становится столь же полноправным, как и русский. Перед законом они равны, этническая принадлежность не играет роли. А приказной человек или казак, приходившие на Камчатку как завоеватели и победители, долгое время относились к местным народам прежде всего как к побеждённым и, соответственно, как к источнику дохода. Это были совсем не те казаки, каких Россия знает по временам атамана Платова, это настоящие русские викинги XVII–XVIII веков: предприимчивые, бесшабашно отважные, могучие, свирепые, наделённые несгибаемой волей к победе и в то же время – беспощадным отношением к врагу.
Казаки тех времён, безусловно, христиане, притом крепкие в вере. Но совсем не обязательно готовые рассматривать христианство как дар, предназначенный Богом для всех народов. Перед ними вовсе не стояла задача просвещать, их делом было взять землицу и удержать её. А вот давать ли Христову веру местным жителям – вопрос, не имеющий для казаков однозначного ответа. Точно ли не осквернится от того светлая Христова вера?
Однако нельзя и демонизировать русскую власть, русского купца, тем более русского казака, как это порой делается в публицистической литературе. Если б не казак, если б не государев служилый человек, действующий от имени царя, никогда бы не пришла Христова вера на Камчатку. Да, случалось так, что иерею приходилось быть ходатаем перед властью за обиды аборигенов. Но случалось и так, что казак спасал священника от смерти, когда местные народы, бунтуя, приходили к храму с оружием, а не с молением. Их ведь тоже неправильно было бы идеализировать: гнев, властолюбие и корыстолюбие – страсти, общие для всех народов…
Ничего на Камчатке не давалось легко. Это земля, на которой сорняки легко душили добрый злак, если поле надолго оставалось без пригляда. А благих возделывателей тут всегда не хватало. Тем величественнее здание веры, которое всё-таки удалось тут построить к началу XX столетия.
Присоединение Камчатки к России началось во второй половине XVII столетия. И на протяжении нескольких десятилетий и речи не шло о какой-либо целенаправленной миссионерской работе в этом краю, о распространении христианства.
Первым из русских людей на Камчатке оказался спутник Семёна Дежнева в его плавании вокруг Чукотского полуострова (1648) Федот Алексеев Попов, судно которого во время бури, по некоторым сведениям, было выброшено на Камчатку, где он и его товарищи вскоре погибли.
Заслуживает внимания ещё одна, вполне правдоподобная версия – о посещении полуострова в 1658 году казаком Иваном Камчатым «сотоварищи» и о том, что его именем вначале была названа река, а потом название перешло на весь полуостров.
Тогда же, в 1650‑х годах, при царе Алексее Михайловиче, тут побывал и первопроходец Михаил Васильевич Стадухин. Он также поставил острог в устье реки Тауй (недалеко от нынешнего Магадана). Подлинно великий русский человек. Помор, сделавшийся вождём служилых казаков.
Позднее, в течение полувека, разные казачьи отряды являлись на Камчатку, объясачивали местное население, иногда сражались с ним. Более всего сведений о походах Ивана Рубца, побывавшего тут в 1662 году, и Луки Морозко, добравшегося до Камчатки в середине 1690‑х.
Лишь при Петре I, в последние годы XVII – начале XVIII столетия, происходит завоевание Камчатки и её присоединение к России. Сделал это «камчатский Ермак» Владимир Владимирович Атласов.
Этот землепроходец в 1697 году установил деревянный крест в верховьях земли Камчатки. Этот акт не только символизировал присоединение полуострова к России, но и наверняка означал в глазах русских людей того времени очищение приобретённой «землицы» от сил бесовских и всякой нечисти. А день установки креста – 13 июля – вряд ли случайно совпал с днём небесного покровителя главы экспедиции.
Первые годы обладания Камчаткой не были мирными: история врастания Камчатки в Россию усеяна боями, бунтами, горящими острогами. Страшные эпидемии губили первых русских поселенцев во множестве. В полной мере власть России утвердилась здесь лишь по прошествии целого века: на исходе XVIII столетия или даже на заре XIX.
На этом фоне, конечно же, православие укоренялось в этом краю с чрезвычайной сложностью.
По словам современного историка миссионерской деятельности Русской Церкви на Камчатке Н. В. Солодовой, «вместе со служилыми людьми, разделяя с ними все тяготы нелёгкого существования, продвинулись на Камчатку первые миссионеры. В ряде источников упоминается имя первого миссионера архимандрита Мартиниана, прибывшего на Камчатку в 1705 году[1]. Упоминаются и другие священники: Петров (1711), Бурцев (1712), иеромонах Игнатий, более известный как служилый человек (казак) Иван Козыревский (1718), священник Ермолай Иванов (1728), оставившие след в развитии миссионерского движения на полуострове… Благодаря миссионерской деятельности к 1740 году на Камчатке было три церкви и, по одним данным, окрещено 878 душ…, по другим – с 1733 по 1741 год было крещено 902 коренных жителя. Из них 24 человека в Охотске, 272 – в Большерецком остроге, 497 – в Верхне-Камчатском и 109 – в Нижне-Камчатском острогах… Способствовало становлению православия на полуострове и то, что в отношении первокрещёных велась покровительственная политика: мужчины освобождались от ясака на 10 лет, дети обучались в школе, женщины, принявшие христианство, выходили замуж за русских казаков».
Упомянутый архимандрит Мартиниан крестил около сотни представителей местных народов. Он погиб на Камчатке в 1717 или 1718 году. Итог его деятельности скромный, но ведь и возможностями он обладал очень незначительными: ни грамотных людей, ни денег. Русских служилых людей в крупных камчатских острогах жило всего-то по несколько десятков человек на крепость…
Главное же – искра православного миссионерства впервые пала на Камчатскую землю. Поэтому вовеки славно имя архимандрита Мартиниана.
Первый православный храм на Камчатке появился в 1713 году, в Нижнекамчатском остроге. Воздвиг его дворянин Иван Енисейский. Храм был освящён во имя святого Николая Чудотворца иеромонахом Иосифом (Лазаревым), присланным из Тобольска. Сам же Иван Енисейский годом позже был заживо сожжён во время восстания юкагиров в Акланском острожке.
Мы сейчас привыкли, что главный центр Камчатки, его столица, столица региона – это Петропавловск. Но изначально, конечно, особую роль сыграл Нижнекамчатский острог, появившийся намного раньше. Там возник первый камчатский монастырь. Его создал служилый человек дворянской крови, принявший, волей судеб, положение служилого казака, а потом постригшийся в монахи с именем Игнатий, – Иван Петрович Козыревский. Позднее его рукоположили во иеромонаха, скончался в 1734 году.
Козыревский прожил бурную жизнь. Вот уж это был казак так казак! Несчитанное количество боёв, участие в разного рода бесчинствах, смертельно опасные походы на службе государевой, дальние плавания, подвиги землепроходчества, совершённые в стремлении заслужить прощение за прежние безобразия… Козыревский прошёл школу невероятно смелого и в то же время свирепого воина – Владимира Атласова. Он был есаулом у той группы казаков, которые, устав терпеть жестокий нрав Атласова, взбунтовались против него и убили вожака. Специалисты считают, что в их намерения входило разграбить богатое имущество Атласова. А потом служилые люди разгромили поднявшихся против них с оружием в руках аборигенов…
О христианстве тогда заботились, мягко говоря, умеренно. Но оно постепенно уже разгоралось на этой дальней окраине Московского царства, превращающегося в Петербургскую империю.
И одним из крестителей Камчатки оказался казак, отважный и сильный. Наверное, другому бы не очень-то и удалось сдвинуть дело крещения с места. Вот, например, тот же благочестивый Мартиниан… Всем хорош! Но недолго ему дала Камчатка оставаться в живых. Козыревский принял монашеский постриг. Есть предположение, что постригал его именно архимандрит Мартиниан незадолго до своей гибели. На собственные средства Козыревский основал Нижнекамчатскую Успенскую пустынь – как филиал Якутского Спасского монастыря. При пустыньке был приют, по словам самого Козыревского, «ради прибежища ко спасению беспомощным и старым, и дряхлым, и раненым служилым людем, которые не имеют где головы подклонить».
Он был человеком, с одной стороны, сильной веры, с другой стороны – сильных страстей. У него чрезвычайно бурная биография. Что ж, таково время! Да и место – Камчатка, пылающая вооружёнными конфликтами…
Нормально, когда всё неистовство в биографии человека проходит, когда он становится иноком. У Ивана Петровича, у иеромонаха Игнатия, это неистовство в его судьбе, это кипение нрава не прекратилось. Он вступил в конфликт с церковным начальством, оказался под стражей, в конечном итоге попал в тюрьму… С 1720 года не бывал больше на Камчатке.
Основанная им Успенская пустынь просуществовала около двух десятилетий.
Положение дел на Камчатке значительно улучшила Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга. В Авачинской бухте им в 1740 году был заложен город, который впоследствии станет Камчатской столицей, – Петропавловск[2]. Вскоре появился тут и первый храм, куда офицер экспедиции Алексей Ильич Чириков пожертвовал свою «походную церковь» во имя Рождества Пресвятой Богородицы. При храме остался корабельный диакон Филипп Волков, ставший впоследствии священником.
А священник экспедиции, иеромонах Дамаскин, крестил тогда 90 ительменов.
Но в целом христианизация полуострова шла крайне медленно. Несколько ускорилась она в середине века. Её подтолкнуло исключительно важное для судеб камчатского православия событие.
Указом Сената от 2 января 1742 года на Камчатку предписывалось отправить новую миссию (предыдущая до полуострова не добралась). Главой её был назначен иеромонах Иоасаф (Хотунцевский), возведённый в сан архимандрита Камчатского. В миссию вошли также два иеромонаха, иеродиакон, семь студентов из Славяно-греко-латинской академии, избранные для преподавания в школах для новокрещёных и письмоводства. Синод утвердил инструкцию для Камчатской духовной миссии, в которой, в частности, определил: «Никаких не употреблять насильственных мер к привлечению иноверцев к крещению, но располагать к тому кротким и постоянным убеждением и объяснением заслуг Искупителя». До Камчатки миссия добралась в 1745 году.
Архимандрит Иоасаф открыл школы для казачьих и камчадальских детей, посадив за одну парту русских и нерусских мальчиков. Всего за время его пребывания на полуострове появилось 12 новых школ, и ещё три учреждены стараниями его помощников после того, как глава миссии отбыл. Это был великий шаг, очень значимый для христианизации полуострова. Пройдёт некоторое время, и из числа учеников приходских школ вырастут первые иереи туземного происхождения.
Сам глава миссии и его сотрудники много ездили по Камчатке, проповедуя веру Христову, общались с представителями местных народов, выказывали внимание к их обычаям и нуждам. И камчатские аборигены именно тогда начали принимать крещение тысячами, о чём до архимандрита Иоасафа и подумать было трудно. Строятся четыре новые церкви (плюс одна за пределами Камчатки, в Охотске) и молитвенные дома (один из них позднее станет храмом).
Православие распространилось на Курильские острова, где появились часовня и школа.
Впрочем, работа миссионеров была сопряжена с опасностью: порой они гибли от рук восставших туземцев… Среди коряков, упорнейших противников крещения, порой вспыхивали идеи совершенно истребить православие и вернуться к язычеству. Так что положение священника на Камчатке, тем более положение священника-миссионера, время от времени наполнялось смертельным риском. Вот тут-то Бог если и посылал священнику спасателя, то спасатель почти непременно оказывался казаком… Тем не менее Миссия продолжает свою деятельность до 1762 года. В 1750 году её глава покидает Камчатку, оставив там впечатляющие следы своей работы, и ещё 12 лет миссия уже под иным руководством движется по той колее, которую проложил первый её начальник.
Миссионерские труды Иоасафа (Хотунцевского) и его помощников, поистине подвижнические, дали достойный результат. На 1766 год во всех камчатских приходах числится семь храмов и 9959 прихожан.
После архимандрита Иоасафа миссией руководил архимандрит Пахомий, ранее иеромонах из состава миссии, а после него – протоиерей Стефан Никифоров, прибывший также с миссией, как студент. Вместо миссии на полуострове образовалась «проповедническая свита», которой подчинились все приходы, все церковно-приходские школы и всё духовенство.
К сожалению, дело евангельской проповеди на Камчатке оказалось поколеблено после того, как прекратилась работа Духовной миссии. Светское начальство не сочувствовало действиям духовенства, унижало и разоряло его представителей, закрывало школы. Жестоко пострадал отец Стефан Никифоров. Христианизация Камчатки вновь затормозилась, притом на долгий срок: с 1760‑х по 1820‑е годы. Офицеры, начальствовавшие над Камчаткой на протяжении нескольких десятилетий, как нарочно, инославные (служилые немцы), не испытывали к православию ни малейшего почтения. Это были совсем не казаки, горячие в их отношении к Богу. Напротив, судя по их деятельности, под маской чиновного равнодушия таилась неприязнь к православной вере. Впрочем, и чистокровные русские начальники на Камчатке также, бывало, мешали трудам духовенства.
Дело миссионерства сдало важные позиции, завоеванные большим трудом при архимандрите Иоасафе и его сотрудниках.
Но в 1820‑х годах положение духовенства и ситуация с работой миссионеров несколько улучшились. Появилось духовное училище из двух классов. Проповедническая свита прошла реорганизацию: вместо неё появилось Камчатское духовное правление (благочиние), в 1822 году переведённое из Нижнекамчатска в Петропавловскую гавань. При императоре Николае I на Камчатке строятся две новых церкви – в тех местах, где проживали в основном представители местных народов и требовались усилия миссионеров; обновляются старые, сильно обветшавшие церкви. В местах проживания оседлых коряков и на путях кочёвок оленеводов были основаны опорные пункты (станы) для миссионерской деятельности. В 1839 году священники новых церквей крестили первых чукчей, кочевавших в этих краях. Вот это было почти что чудо! Воинственные, сплочённые, хорошо дисциплинированные чукчи на силу отвечали силой. Иной раз светское начальство хваталось за голову: да можно ли их смирить?! А вот на спокойное, разумно сказанное слово Божие чукчи шли со вниманием.
В 1840‑х годах на Камчатке подвизался поистине великий миссионер, может быть, величайший из русских проповедников веры Христовой народам Сибири и Дальнего Востока. Его называют «апостолом Аляски и Сибири».
Это святитель Иннокентий (Вениаминов), поставленный 15 декабря 1840 года на Камчатскую, Курильскую и Алеутских островов епархию[3].
Первое время святитель Иннокентий был занят миссионерскими трудами на Аляске и Алеутских островах. Но его энергичная миссионерская деятельность дошла и до Камчатки. К тому времени прежние плоды духовного просвещения оказались частью утрачены. Жившие там коряки и чукчи порой колебались в принятии христианской веры, а время от времени и прямо сопротивлялись её распространению. Владыка Иннокентий увидел крайний недостаток хорошо образованных священников, готовых служить в дальнем краю и проповедовать тамошним коренным жителям. Он уговорил некоторых студентов Московской духовной академии отправиться с ним на Камчатку.
Приводя их на новое место, к жизни трудной, но честной и посвящённой Христу, владыка внушал им: одних знаний мало, большое значение имеют благочестивая жизнь священника, его нелицемерное служение людям и Богу, трудолюбие, нравственные устои и любовь к пастве.
Лучшими в миссионерской «команде» святителя Иннокентия оказались два священника.
Это, прежде всего, родной брат владыки священник Стефан Попов, а также иерей Роман Верещагин. Первый из них настоятельствовал в Николаевском храме на реке Лесная (затем перенесён на реку Палана), начал крестить чукчей, что стало великим шагом в христианизации Камчатки. Он обучил коряков разведению домашнего скота, строительству домов, объяснил устройство печей. Вокруг его храма вырос целый посёлок, куда камчадалы переселились из своих землянок и юрт. Второй же по воле владыки Иннокентия отправился в Анадырь, основал там Анадырскую миссию, крестил около 225 чукчей.
Но львиная доля миссионерской деятельности легла на плечи самого святителя Иннокентия. Ему пришлось объездить всю Камчатку, проповедовать Евангелие аборигенам, заниматься строительством храмов, открывать новые миссионерские станы. И при этом он, как правящий архиерей, должен был находить время и на устройство текущих епархиальных дел своей огромной епархии. А ведь она размерами своими далеко превосходила Камчатский полуостров и, к тому же, простиралась и на труднодостижимые островные территории, да ещё и на колоссальные пространства Аляски. Таким образом, деятельность святителя Иннокентия на Камчатке была велика и многообразна. Архимандрит Закхей (Вуд) сказал о служении владыки Иннокентия: «Его любовь была самоотверженной и, что очень важно, деятельной. Святитель Иннокентий был не только проповедником и пастырем, он строил, врачевал, обучал грамоте, помогал обездоленным, и его проповедь стала успешной только потому, что его вера всегда выражалась в делах».
Что касается миссионерских путешествий[4], довольно рискованных и из-за пустынности края, и из-за скудости его, и из-за переменчивого отношения местных народов, то владыка Иннокентий совершил их четыре. Архиерей окраинных областей Российской империи преодолел десятки тысяч вёрст на санях, запряжённых собаками и оленями, на телегах, лодках, парусных судах и пешком. Он побывал во всех сколько-нибудь значительных пунктах епархии.
По Камчатке он путешествовал в санях-«повозочке» с собачьей упряжкой. Останавливался везде, где жили представители местных народов, встречался с ними, спорил, доказывал преимущества Христовой веры, принимал жалобы, оценивал местное духовенство. По словам святителя Иннокентия, во всех храмах и часовнях, им посещённых, он совершал молебны и бдения и после оных «предлагал поучения». Проповедовал Христа и веру Христову во всех селениях, через которые проезжал.
За время его пребывания на кафедре список камчатских храмов пополнился: владыка учредил Гижигинскую миссию во главе со священником Львом Поповым. В 1862 году на пожертвования гижигинского купца П.П. Брагина и при участии местных жителей в селе Маркове была возведена Свято-Николаевская церковь.
В письме от 21 мая 1851 года митрополиту Московскому и Коломенскому святителю Филарету (Дроздову) епископ Иннокентий сообщал, что «из всех разноплемённых инородцев, обитающих в пространстве Гижигинского округа, доныне просвещены св. крещением одни только Тунгусы (все до одного) и несколько Коряков… а с 1844 года начали креститься чукчи, живущие вблизи реки Анадыри. Все же прочие инородцы… бродячие Коряки и другие, живущие оседло на берегах Берингова моря, между Олюторцами и устьев р. Анадыри, и даже Пареньцы и Каменцы… остаются ещё во тьме и сени смертной… И потому, призвав в помощь Спасителя мира, я поручил вновь определённому к Гижигинской церкви священнику Льву Попову проповедовать Евангелие Корякам и прочим инородцам, обитающим в Гижигинском округе, делая для этого разъезды». С 1844 по 1851 год крестилось 2940 «чукоч обоего пола». Епископ отмечал изменения «на лучшее», происшедшие с 1843 года с коряками: они «стали кротче, приветливее и усерднее». Такой перемене более всех содействовал священник Лев Попов, «которого они очень полюбили».
На Камчатке из числа местных народов жили ительмены (камчадалы), олюторцы и эвены, почти повсеместно крещёные ко времени пребывания на полуострове святителя Иннокентия; коряки, более всего противившиеся крещению; а также чукчи, которых крещение пока едва коснулось. К последним двум из перечисленных народов владыка Иннокентий проявлял особенное внимание.
В Петропавловске ранее существовала семинария, но она закрылась. Вместо неё святитель Иннокентий открыл новую семинарию в Новоархангельске. Там же был возведён Свято-Михайловский кафедральный собор, церковь в архиерейском доме и церковь для тлинкитов в Новоархангельске, храмы в Кенае, Нушагаке и Куикпаке. Надо помнить, что при святителе Иннокентии Петропавловск ещё не был городом кафедральной резиденции. Кафедра тогда перемещалась, как в ту пору выражались, «по надобности» и была изначально в Новоархангельске (на острове Ситха), затем в Аянске, Якутске, Благовещенске. И Камчатка оказалась в одном ряду с многочисленными иными территориями, которые правящему архиерею следовало посещать.
Одной из важных задач духовного просвещения святитель Иннокентий считал распространение пастырского окормления детей. По его мнению, детей следовало обучать при храмах, особенно из семей новокрещёных местных народов, преподавателями в этих храмовых школах должно было служить духовенство. И предполагалось не только преподавание в школьном смысле этого слова, но и нравственное наставничество, проводимое через «простые безыскусственные разговоры». 2 июля 1845 года владыка писал обер-прокурору Синода Н.А. Протасову, что задачей просвещения должно быть не только и даже не столько распространение грамотности, учёности, сколько укоренение благочестия и благонравия среди детей. По его словам, «измерение просвещения народного числом грамотеев, кажется, очень может быть ошибочно, потому что грамотность без нравственности у простого народа есть то же, что нож у своевольного ребёнка. Кто, большею частию, является причиной различных расколов? – Безнравственные грамотеи. И, следовательно, кто опаснее для спокойствия Отечества? – Безнравственные грамотеи». Слова эти, кажется, и в наши дни не утратили правильности своей.
Владыка Иннокентий, как видно, вдохновлялся примером преподобного Сергия Радонежского и святителя Филиппа Московского: оба в бытность свою монашествующими не чуждались тяжёлой ручной работы. Н.В. Солодова пишет о святителе Иннокентии, в частности, следующее: «Он учил мастерству ремесленному коренных жителей».
Изучив Камчатку со всей основательностью, узнав обычаи и трудности местных народов, архиепископ Камчатский Иннокентий составил «Особые наставления относительно учения, богослужения и обхождения с инородцами», состоящие из 33 пунктов. Документ для понимания того, как жила православная Камчатка, исключительно важный. Среди 33 пунктов, его составляющих, есть такие:
«Соблюдать посты так, как соблюдают обыкновенно… тамошние жители почти не могут по самой местности, и пост их удобнее может состоять не в качестве, но в количестве и времени употребления пищи.
Новообращающимся ни до крещения, ни при самом крещении… не позволять делать какие-либо подарки, дабы сие не могло быть для инородцев приманкою или поводом к различным ухищрениям.
Отнюдь не показывай явного презрения к их образу жизни, обычаям и проч., как бы они ни казались того стоящими. Путешествия предпринимать вовремя, то есть когда жители тамошние бывают более свободны от промыслов зверей и рыбы, дабы неблаговременным путешествием не лишить выгоды инородцев.
Чтобы вернее и более быть полезным своим прихожанам, ты должен в непродолжительном времени узнать язык их, на первый раз, по крайней мере, до того, чтобы понимать… Старайся узнать обстоятельно их веру, обряды, обычаи, наклонности, характер и весь быт твоих прихожан… для того, чтобы вернее и удобнее действовать на них».
Наставляя священников, назначаемых для обращения иноверных, святитель Иннокентий внушал им завет бескорыстного служения.
Он внушает русским миссионерам своего времени, что от новообращающихся и новообращённых ни в коем случае не следует вымогать пожертвования для Церкви и на какие-либо иные богоугодные дела. Более того, не благословляется принимать от них подарки и даже вступать с ним в торговые отношения[5]. Миссионер должен быть чист. Всякое проявление корыстолюбия или даже подозрение в том, что этот порок может проявиться, – губительны. Любые оговорки – от лукавого.
По словам святителя, «счастлив тот проповедник, пребывание которого у себя инородцы считают своим счастием». Не тот, кто внушает страх и гнев требованиями подарков, приношений, и, разумеется, не тот, кто угрожает силою русской власти наказать аборигенов, отказывающихся от подобной мзды за несправедливостью её, а тот, кто приходит в их станы, храня душевную чистоту. Тот, кто вдохновлён одним только служением своим, полученным от Бога.
Таким образом, характерными чертами миссионерской деятельности святителя Иннокентия были твердая воля, бескорыстие и самоотверженность.
При святителе Иннокентии Камчатка подверглась иноземной агрессии. В 1854 году её атаковала франкобританская флотилия. Противник высадил десант, с помощью Божией счастливо отбитый русскими, хотя захватчики значительно превосходили обороняющихся в численности. Со времён героической «Петропавловской обороны» (именно такое наименование закрепилась за событиями 1854 года) на Камчатке возникает военно-церковная мемориальная традиция: чтить храбрых ратоборцев 1854 года как православное воинство, исполнявшее долг защиты веры и отечества. В наши дни на территории Петропавловска существует мемориальный комплекс: братская могила защитников города и памятник-часовня, воздвигнутая при Николае II. Памятники отважным воинам стоят и в других частях города.
Значение святителя Иннокентия для христианизации Камчатки огромно, переоценить его невозможно. Однако, как пишут его биографы, после назначения в 1868 году владыки Иннокентия на Московскую кафедру «…миссионерская деятельность на Камчатке пришла в упадок: активизировались шаманы, появились жертвенники и деревянные истуканы…».
Долгое время настоящей, полноценной замены святителю Иннокентию на Камчатке не было. Православная жизнь шла своим чередом, но всё же распространение её на туземную часть камчатского населения вновь затормозилось, а кое в чём и утратило позиции, завоёванные Церковью прежде. Нет, не случилось полной катастрофы, провала, абсолютной утраты православия местными народами, но отступление – да, отступление налицо.
В 1892 году, казалось бы, Камчатка обрела добрую надежду: во епископа Камчатского, Курильского и Благовещенского был поставлен епископ Селенгинский Макарий (Дарский). Он заслужил репутацию человека книжного, хорошо образованного. Закончил Московскую духовную академию, имел степень кандидата богословия. Современники считали его попечительным в делах духовного окормления паствы. К тому же владыка Макарий занимался миссионерской деятельностью на протяжении многих лет: ещё в начале 1880‑х он возглавлял Иркутскую духовную миссию. Для Камчатки это был как раз тот человек, который мог вернуть проповедь Евангелия на должную высоту. Судьба его трагична. К несчастью, владыка Макарий простудился при обозрении своей громадной епархии, слёг и скончался 7 сентября 1897 года.
В завещании своём, стоя одной ногой на пороге смерти, епископ Макарий обратился к духовенству полуострова со словом любви и смирения: «Вверенной от Бога Камчатской пастве моей, а также людям Божиим, какие подчинены были моему духовному руководству за разное время моего служения, от моего недостоинства – мир, любовь и благословение навеки!».
Камчатка ждала нового великого миссионера. И в начале XX столетия дождалась.
В 1898 году Камчатская, Курильская и Благовещенская епархия была разделена надвое. В состав вновь учреждённой Владивостокской епархии вместе с 12 церквами Гижигинского и Петропавловского округов (благочиний) и Командорских островов вошли и две миссии: Гижигинская походная (Корякская) и Анадырская (село Марково). Епископской же кафедры на Камчатке не появилось.
Православная жизнь и в особенности миссионерская работа долго время текли вяло. Крещёные представители местных народов не ходили на исповеди и не принимали Причастия, избегали присутствия на богослужениях, постепенно забывая Закон Божий, молитвы, православные обычаи.
Всё изменилось с приходом нового великого миссионера – иеромонаха Нестора (Анисимова). Будущий святитель Нестор получил на миссионерскую деятельность благословение от святого Иоанна Кронштадтского. Иноческий постриг был им принят незадолго до отъезда на Камчатку в Казанском Спасо-Преображенском монастыре.
Он явился на Камчатку в 1907 году как настоятель гижигинского Спасского храма и миссионер Гижигинского благочиннического округа.
Отец Нестор счёл своим долгом выучить языки своей потенциальной паствы. Не остановившись на этом, он перевёл на корякский язык избранные молитвы, литургию, часть Священного Писания, составил русско-корякский словарь и разговорник. На тунгусский язык он перевёл молитву «Отче наш», заповеди Моисея и заповеди блаженства. Позднее к этой переводческой работе им будут подключены священники из числа местных жителей, и дело ускорится.
Довольно часто о святителе Несторе пишут как о великом церковном администраторе, то есть одарённом организаторе и руководителе. Да, эти благие качества были ему присущи в полной мере. Но необходимо помнить: он сам, лично, чрезвычайно много ездил по Камчатке, беседовал с тунгусами, коряками, чукчами. Никогда не щадил себя и порой подвергался опасностям. Это был поистине неутомимый путешественник!
О таких поездках, как о каком-то, на взгляд человека из коренной России экзотическом, но на практике– самом обычном в камчатских условиях деле, отец Нестор позднее вспоминал: «Обычно свои поездки к корякам, чукчам и тунгусам я совершал на нартах, запряжённых собаками (от 12 до 20), или на оленях. Устройство камчатских нарт таково, что едущий в них находится, как в гробу, в лежачем положении, а каюр (возница) сидит в ногах пассажира и управляет собаками, привязанными к длинному ремню. Если собаки завидят какого-либо зверя, то несутся во всю мощь. Каюр в таких случаях не может с ними справиться, и нарты часто опрокидываются, возница и седок скатываются в снег, а собаки уносятся в снежную мглу… Таковы трудности и опасности зимних дорог, но не лучше и летние дороги, когда можно ездить только верхом на лошади по узким тропинкам, преодолевая вброд бесчисленные реки, речушки, завязая в болотах, объезжая озёра. Неважны и осенние и весенние дороги, когда по рыхлому снегу трудно бежать собачкам и приходится на лыжах идти впереди саней. Но всего хуже дорога по морскому льду. Мне часто приходилось переезжать Пенжинскую губу – залив в северной части Охотского моря. Лед на этой губе, застывший гигантскими морскими глыбами, представляет беспорядочную кучу огромных торосов, ущелий и опасных страшных трещин. Кроме того, благодаря приливам и отливам внешний вид бухты постоянно меняется, что затрудняет ориентировку. Мне же приходилось по этой бухте проезжать и днём и ночью. Сани то взбирались наверх, то опускались вниз, попадая в многочисленные трещины… Зато как радуется сердце путника, когда, истомлённый страхом гибели в беспредельной снежной пустыне или среди страшных морских льдов, завидит он вдали острожек или стойбище. Из юрт поднимается красноватый от пламени дым. Люди, собаки, олени копошатся возле юрт. Даже собаки, завидя жилище, мгновенно ободряются и, весело завывая, стремительно бегут к ночлегу. Уютным и приветливым кажется уставшему путнику отдых у костра. Убогое жилище туземца представляется путнику пределом комфорта и удобства…».
У святителя Нестора было особое отношение к местным жителям. Он, можно сказать, был полон энтузиазма по поводу их христианизации. Ловил каждую новую положительную черту в этом смысле, радовался ей, благодарил Бога. Его доброта к местному населению встречала ответную доброту со стороны крещаемых аборигенов.
Как отмечал святитель Нестор, «…за свою пастырскую деятельность я убедился в доброте, душевной простоте, правдивости, доверчивости и искренности этого народа. Когда я приезжал в их селения, они усыпали мой путь кедровыми ветками, подстилали мне под ноги меха, а иногда даже брали меня на руки и несли бережно с приветствием: “Христос воскресе!”. Они радостно и умилённо воспринимали богослужение и молитвы на их родном языке и с трогательным усердием молились. К каждому моему прибытию тунгусы расширяли свою юрту так, что в ней помещались для молитвы несколько сот человек. В зимнюю стужу приходилось совершать богослужения в облачении из оленьего меха. Посреди юрты горел дымный костёр, дававший тепло.
Туземцы ласково повторяли:
– Ты наш добрый гость и отец!
Как-то мне пришлось совершать венчание двадцати пар желающих вступить в церковный брак. Богослужения среди коренного населения совершались редко, ибо от одного моего приезда до другого проходило значительное время, и многие подолгу оставались невенчанными, даже некрещёными».
Камчатское духовенство приложило немало сил, чтобы устроить просвещение местных народов. Ситуация с самым простым и примитивным обучением на уровне школы в отношении местных народов складывалась на Камчатке неблагоприятно. Даже в царствование Николая II, много сделавшего для распространения грамотности и школьного образования на низовом уровне, здесь хватало проблем.
Святитель Нестор позднее вспоминал, сокрушаясь сердцем: «Все виденное в тогдашней Камчатской области не удивляло, а ужасало меня. Для туземцев не было открыто ни одной школы, и среди них не было ни одного грамотного человека. Эти тёмные люди не имели никакого представления ни о науках, ни об обучении, и ещё в мою бытность, в первые годы, когда я что-либо читал по книге или писал, они смотрели на меня с непониманием и удивлением, шептались между собой и, по-видимому, считали меня ненормальным. Я твёрдо решил: с учреждением Камчатского братства (о нём речь пойдёт ниже. – Д.В.), на пожертвования открыть ряд школ для детей оседлых племён, а для кочующих устроить школу с интернатом».
Благая мечта эта исполнится, Братство действительно многое исправит, многому поможет.
Но с чего-то надо было начинать. Первый шаг – самый трудный. Занявшись этим великим делом, главный камчатский миссионер испытал немало разочарований, но трудами своими переломил неблагоприятную ситуацию.
По его словам, «…обрусевшее население камчадалов всё же было счастливее туземцев, так как по Камчатке уже открывались школы. В Петропавловске были высшее, начальное и мною организованное второклассное училища. В нескольких больших селениях работали церковно-приходские школы. Для коряков же и чукчей первую школу открыл я. Напрасно я пытался в доступной для их понимания форме разъяснить, что такое грамота, для чего надо учиться. Не помогали и привезённые мною прекрасные наглядные пособия и красочные плакаты. Слова “школа”, “грамота”, “учение” были для них только отвлечёнными, непонятными звуками. Тогда я решил пригласить некоторых родителей, свободных от охоты и домашних дел, наведаться в школу и присмотреться, как и чему обучаются их дети… Происходило это в селении Тилечики, куда я перевёз прекрасные здания школы и приюта для детей кочующих туземцев. Эти дома строились во Владивостоке, и в разобранном виде с русскими рабочими я переправлял их на пароходе Добровольного флота. Когда школа была поставлена и открыта, тогда уже кое-кто из родителей наконец согласился отдать своих детей на учение, а некоторые и сами пришли на занятия. Они с удивлением смотрели, как их дети учились читать и писать; взрослых поражало, как ребёнок смотрит в книгу и произносит мудрёные слова, затем что-то на бумаге царапает и опять говорит вслух… Наконец прошёл учебный год. Дети оказались очень способными и понятливыми. К началу нового учебного года эвены и чукчи привели значительно больше детей, да и сами попросили разрешения учиться вместе со своими ребятами. Так на Камчатке возникла первая школа с обучением на русском и корякском языках. Огромной радостью для меня было то, что в конце концов и взрослые, и дети поняли, что такое грамотность и какая от неё польза».
Такое происходит лишь в одном случае: когда миссионер полностью и без остатка предан своему делу. И вот здесь начинается превращение личного дела миссионера, или, вернее, его личного духовного подвига, в служение общественное, пастырское, поднявшееся на несравнимо более высокую ступень.
Отец Нестор добился открытия двух новых миссионерских станов, но мечтал о большем.
Прежде всего требовалось объединение усилий всех миссионеров Камчатки, их централизация, то есть создание системы на месте разрозненных элементов. И в 1911 году по его проекту была учреждена единая Камчатская Духовная миссия в составе четырёх станов. Весной 1912 года иеромонах Нестор привёз на Камчатку миро и частицы мощей для новых церквей. Вскоре он встанет во главе единой Камчатской Духовной миссии. За понесённые труды отец Нестор в 1913 году возводится в сан игумена. Уже тогда его стали называть «апостолом Камчатки».
Но перед холмом сделанного высилась гора несделанного. И как объять необъятное количество первоочередных задач? Сил мало, ресурсов мало, людей мало.
Понимая, что самостоятельно Камчатка со своими проблемами не справится – ни с миссионерскими, ни с просветительскими, отец Нестор с большой энергией и упорством готовил создание православного Братства, которое позволило бы организовать своего рода канал помощи маленькой православной Камчатке от всей громадной православной России.
Далеко не все разделяли его миссионерский энтузиазм. Раздавались и скептические голоса, а порой звучало и полное неприятие проекта. Иные чиновники открыто говорили ему: «Ни за что! Ни при каких условиях!» Сочувственно к его делу отнеслось августейшее семейство, действенную поддержку оказал сам император Николай II, принявший иеромонаха Нестора в Царском селе. Этот момент необходимо подчеркнуть: воля государева дала святителю Нестору силы и средства, чтобы достичь успеха в его многотрудном предприятии. Если б не православная умудрённость царя, как знать, возможно, пошли бы прахом надежды просветителя. Но Господь сделал орудиями своими и правителя, и священника; оттого славное дело совершилось, наконец, ко благу православной Камчатки.
Итак, Камчатское православное Братство во имя Нерукотворного образа Всемилостивого Спаса принесло колоссальную пользу христианизации края и его просвещению. Преодолев множество административных препятствий, отец Нестор добился его официального открытия в 1910 году. В цели Братства входило распространение веры Христовой среди местных народов Камчатки – тех, что ещё не крещены; кроме того – просвещение представителей этих народов, во‑первых, в духе православия и, во‑вторых, «на началах братского единения с коренной Россией, ограждение края от противоправославных влияний и насаждение там, во имя Православной Церкви и под её духовным водительством, культурных условий и порядков, необходимых для оживлённого развития и процветания края» (так сказано в Уставе Братства).
В эту организацию вступили сам государь Николай II с матерью и женой, цесаревич Алексей Николаевич (ставший официальным покровителем Братства), великая княгиня Елизавета Фёдоровна[6], целый ряд архиереев, обер-прокурор Священного Синода Владимир Карлович Саблер[7], приамурский генерал-губернатор, российские флотоводцы, возглавлявшие военные порты и флотилии на Дальнем Востоке. Всего же членами Братства стали без малого 3000 человек.
Братство собирало деньги, одежду, прочие полезные предметы по всей России. Оно вкладывало полученные средства на Камчатке в строительство храмов, школ, больниц, амбулаторий, детского приюта, богадельни для стариков из местных народов, колонии для прокажённых, на покупку всех предметов, необходимых для учебного процесса. Братство стремилось сделать миссионерскую работу на Камчатке повсеместной и как можно более интенсивной. Поэтому большие деньги шли на обеспечение миссионерских станов, устройство домов причта, строительство монастыря (так и не доведённое до конца[8]). Но чаще всего возводили храмы и школы – их строительство шло такими темпами, каких не знала прежняя Камчатка за всё время утверждения православия в этом крае!
Первая мировая познакомила всю Российскую империю с понятием «массовые потери». Огромные потоки раненых, контуженных, изувеченных на фронтах войны людей потянулись в тыл. Сам игумен Нестор побывал на полях сражений. Он организовал и возглавил санитарный отряд «Первая помощь под огнём врага», лично выносил с поля боя раненых, перевязывал их, утешал и организовывал отправку в лазареты. В конце 1915 года его отозвали с фронта, возвели в сан архимандрита, вновь отправили на Камчатку. Конечно, он не понаслышке знал о страданиях всех тех, кого война коснулась своим огненным дыханием. Отец архимандрит способствует тому, чтобы Братство щедро помогало раненым и семьям погибших. Кроме того, Братство жертвует деньги на устройство инвалидного дома во Владивостоке.
К 1917 году Братство стало процветающей организацией. Ему помогали, чем могли, жители всех концов России. Оно сделало невероятно много для христианизации местных народов полуострова, и, можно сказать, к моменту, когда в России начался революционный потоп, эта задача в основном была решена. Камчатка поистине преобразилась! Те древние миссионеры, которые приходили с проповедью веры Христовой на эту землю за сто, и сто пятьдесят, и двести лет до возникновения Братства, разве что в самых смелых мечтах могли представить себе подобный расцвет православия на полуострове.
Трудно переоценить заслуги отца Нестора. Ведь это вокруг его личности вращался главный вал миссионерской деятельности на Камчатке, приводивший в движение колёса и шестерни Братства Всемилостивого Спаса.
И вот в 1916 году он был хиротонисан во епископа Петропавловского[9]. Особая кафедра в Петропавловске доселе не существовала. Но её создали как Владивостокское викариатство – во многом благодаря трудам и достижением отца, а отныне владыки Нестора.
Горько и страшно, рассказав о таком торжестве православия, которое осветило Камчатку светом неземным в начале XX столетия, говорить затем о падении Христовой веры. Но кого Бог любит, тому посылает испытания. А дав испытание, не оставляет без надежды. Такова судьба доброго христианина: с верой в Бога, надеждой на Его милость, с любовью к ближним проходить через такие гастроли преисподней на земле людей, что заранее и помыслить невозможно.
Милостив к нам Бог.
Источник: НИР №6-7, 2026
Дмитрий ВОЛОДИХИН
[1] По другим сведениям, он уже был в 1705 году на Камчатке, но в любом случае прибыл туда в первые годы XVIII века. Отправил его митрополит Тобольский Филофей, поскольку на тот момент православная Камчатка входила в состав Тобольской епархии и лишь с 1733 года вошла в состав новой епархии – Иркутской и Нерчинской.
[2] Изначально – Петропавловский острог, Петропавловская гавань.
[3] Выделена из состава Иркутской епархии как новообразование.
[4] В которых решались одновременно и административные, и кадровые задачи, а не только миссионерские.
[5] Притом святитель Иннокентий не оговаривает, что подарки делятся на искренние приношения от полноты сердца и вынужденные дары, с его точки зрения любой подарок от крещаемого неуместен для миссионера.
[6] Вдова убитого террористами великого князя Сергея Александровича, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве, будущая преподобномученица.
[7] Впрочем, В.К. Саблер проявил себя в истории с Братством не лучшим образом: он энергично противился его созданию, а потому вошёл в Братство лишь по должностной обязанности, но не по склонности к просвещению на Камчатке.
[8] Туда даже направили монахов с материка, но трагические события революционного катаклизма уничтожили всякую возможность для существования иноческой обители на Камчатке.
[9] Позднее (в том же 1916 году) кафедра стала именоваться «Камчатская и Петропавловская».