Сколько чинов небесных Существ, какие они, и каким образом у них совершаются тайны священноначалия, – в точности знает это, как я думаю, один Бог, Виновник их Иерархии.
Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии.
Епископу Истринскому Серафиму
Лет с десять назад или около того мне был сон, который один из моих тогдашних товарищей истолковал как настоящее видение: золотые купола православных церквей представились мне золотыми каплями, изготовившимися в абсолютной тишине упасть на землю в час, когда вся она будет гореть и плавиться, и разольют они золотую благость настолько, насколько могут, сберегая людей и их постройки, а также зверей, посевы и всходы.
Мне до сих пор временами видится, какими ликующими брызгами разлетаются эти огромные капли, даруя вокруг себя прохладу и благость… В истинности видения я, конечно же, не уверен, однако что-то подлинное, пусть и искажённое восприятием и мирским, и, следовательно, суетным, в нём, как я полагаю, таится.
В том же сне я увидел молитвы каплями, наполняющими золотые купола изнутри, и взаимное движение капель от небесной и земной тверди ощутил, как постоянные токи пространства дольнего и горнего, причём Небесная Твердь была почувствована мной как безбрежное золотое озеро.
***
Дабы не впадать в ересь, обмолвлюсь: молитва как элемент исконного духовного пространства нашего мира и само духовное пространство могут быть описаны исключительно метафорически. Православная молитва не есть восточная мантра, повторение которой вводит в транс, – она прежде всего осмысленна в каждом звуке и обозначает самое естественное человеческое желание блага и только блага.
Будучи временами свидетелем заседаний акафистной группы, обсуждающей каждый звук новых акафистов, я имею сходное понятие о том, как важен в умножении церковного наследия любой мельчайший элемент и как неверно настроенная в согласии с традицией церковнославянского языка морфологическая и метафорическая составляющая могут повредить связь двух твердей между собой.
Молитвы давнего рода, повторённые на земле неисчислимое множество раз, представляют собой миллионы раз апробированный инструмент как взывания ко благу, так и делания его. Они выверены таким образом, что и на сами слова, и на их порядок и взаимосвязь между собой непостижимое духовное пространство реагирует как на входной пароль в незримые области.
***
В терминах теории информации молитва выглядит как сигнал верующего, адресуемый духовному пространству, геометрическая форма которого не сводится ни к сфере, располагающейся где-либо, ни к плоскости, ни какому-либо иному представляемому объекту.
Насколько отличается молитва, произнесённая вслух, от произнесённой про себя, следует судить уже по тому, в какой степени мир омывается волнами веры. В мире, пробуждающемся от безбожия, важно, чтобы исключительно негромкую, но твёрдую молитву слышали окружающие, не считая её чем-то вроде демонстрации набожности. Одни шевелящиеся губы, накладываемое крестное знамение значат гораздо больше безмолвного исповедания. Так – для мирянина. Что касается исихастов, причастных таинствам куда более глубоким, чем себе может представить любой мирянин, они и в кажущемся молчании способны на куда бóльшие деяния, чем тысячи молящихся вслух.
Понять, что молитвы услышаны, можно лишь по тому, как разворачиваются события, имея в виду, что молитва не только не мантра, но и не заклинание, призванное изменить ход событий в желаемую молящимся сторону, и потому что наряду с желаниями человеческими есть Божий Промысел, отвергающий локальное представление о благе и заменяющий его в итоге глобальным.
Всё, что противится Промыслу, есть противное природе вещей волхвование, сущее противоречие ходу истории и судьбы. Только много позже после исхода события прозорливый человек способен признать правоту именно Промысла, а не свою… Настаивая на оставлении насмерть израненного ближнего в живых, мы преследуем цели земного и, что уж скрывать, своего блага, но далеко не для всех истинно страждущих оставление в жизни при неутихающем страдании есть благо. Так молитва сосредотачивается на исцелении и избавлении от страданий, но не на жизни физической как таковой, как бы нам ни хотелось настаивать именно на том, что без ближнего нам будет одиноко или просто непривычно.
Страдания и погибель малых и безвинных чад, мучения взрослых от горестей выглядят в светском сознании аргументом не только против Промысла, но и против Бога как такового, но истинных путей и судеб, и возрастания почти никто на земле знать не способен, и потому молитва обозначает, по сути, причастность человека к незримому, соблюдение ежедневного обета испускать сигнал «я здесь, Господи, я помню о Тебе, я готов принять любые испытания будущего дня, потому что верю, что они в конечном счёте обернутся во благо».
***
В противоречие с любыми физическими законами падение молитвы в бездонное озеро духовного пространства и порождаемые этим падением волны при соседстве с иными впадениями не гасятся друг другом, но, напротив, друг друга усиливают. Да, в жидкостях и любых иных плотных средах никаких резонансов подобного рода не происходит, но, если молятся об одном и то же двое, трое и более людей, небо слышит их, словно хор, и с той же величавой неторопливостью идёт навстречу чаянию блага.
Духовное пространство не подчиняется никаким земным физическим законам. Оно отрицает барьеры времени и пространства: верующий способен молиться как за живущих, так и за почивших, а также за жизнь будущих времён, благонамеренно сокрытую от него Проведением. Единственное, что верующий достоверно и навсегда знает о будущем, – тот непреложный факт, что оно требует молитв. Взывая к духовному пространству, верующий может быть совершенно убеждён в том, что его взывание будет воспринято сквозь все времена и пространства, через любые препоны, и послужит ко благу.
Православный верующий знает, что любая молитва служит ко благу, кроме злонамеренной. Злом в православии является каждое отступление от принципа свободы воли. Это означает, что нельзя молиться о чьей-то погибели, страдании, а также об отвержении от любого чувства, и в том числе любовного: как только к молитве, назначенной ко благу ближнего, примешивается элемент влияния на свободу человеческого выбора, пусть и неверного, тотчас же слова, обращённые к Создателю или святым угодникам Его, обесцениваются, превращаясь в колдовское волхвование. Господь закрывает слух для таких увещеваний, неукоснительно придерживаясь провозглашённого Им принципа свободы воли и в то же самое время сохраняя Свою свободу воли решить судьбу каждого из живущих по Своему усмотрению, но только ко благу всех живущих.
Духовное пространство, созданное Им, суммирует чаяния, выводя суперпозицию векторов, главный из которых назначен только ко благу, несмотря на прямые угрозы существованию и даже неизбежность страданий и в конечном итоге физической гибели тех, о ком возносятся молитвы, потому что под «жизнью вечной» подразумевается как можно более долгое и надёжное сохранение вовсе не физического, но духовного тела живущего, и даже раннюю насильственную смерть можно полагать мерой предостерегающей оставшихся от губительного тления духовного.
Истинную молитву определяет не громкость голоса и не его надрыв, но его твёрдость, сосредоточенность не на «результате» (страстном желании того, чтобы Провидение обернулось к нему лицом и сделало, как он восхотел), но на открытости сердца любому исходу.
Молитва верующего обозначает собой не эгоистическое желание, но безусловное согласие с тем, каким образом в итоге повернётся судьба поминаемого в молитве. С точки зрения верующего нет никакой разницы, жив или мёртв поминаемый, поскольку жизнь в духе вечна, и что на земле, что в земле единожды сотворённая душа нуждается в одинаково усердном сбережении от подступающего к ней зла.
Способно ли духовное пространство иссыхать или сжиматься при увядании живой веры? Нет никаких сомнений в том, что при оскудении национального духа защита сил небесных над христианскими странами ослабевает, и в их судьбах наступают самые жестокие переломы, как то «революции» (бунты и черни, и аристократии, преследующие низменные цели передела властных сфер и собственности), войны (вторжения иноплеменных), массовые болезни (моры и глады), стихийные бедствия (землетрясения, извержения, наводнения, длительные непомерно суровые погодные условия – засухи и холода) и техногенные катастрофы (крушения на транспорте, влекущие массовые человеческие жертвы, аварии на технологических объектах, чей производственный цикл связан с выбросами химических и в том числе токсических веществ, а также радиации и т.п.).
Помимо духовных усилий верующего в общей молитве о благе участвуют как представители всего духовенства, так и бессмертные угодники Божии. Особенная ответственность возложена Церковью на чёрное духовенство (монашество), несущее службу в ближних и чрезвычайно отдалённых от городов обителях, основанных практикой непрерывной (круглосуточной) молитвы.
Верующему, естественно, не следует перекладывать на их могучие плечи духовного труда, в котором обязан быть задействован каждый верующий. Не следует ему и разделять верующих и неверующих, прошедших обряд Святого Крещения и почему-либо (сознательно, полусознательно и бессознательно, в смущении или по случайному отвержению от высших тайн) не прошедших. В молитве важен каждый, и совершенно неизвестно, чья молитва «сильнее» или окажется вдруг решающей – чем большее число людей осознаёт свою причастность духовному деланию, тем более гармоничным воздвигается и общее благо.
***
Особенное внимание уделяется в православии молитве за «врагов» – тех, что изобилуют неприязнью к молящемуся, а также к его стране, культуре и будущему. Молитва выступает здесь спасительным средством от ещё большего озлобления неприятелей, а также средством их медленного вразумления. Многократно описано, как та же Семистрельная утишала лютых ненавистников кого-либо, являясь или не являясь им, но в конечном итоге смиряла лихорадку злокозненных планов или просто эмоции обиды и мести в отношении кого-либо. И точно так же действуют почившие сотни лет назад святые, когда горячая, но не экзальтированная молитва обращается к ним с просьбой помочь и повлиять на ход событий.
Святые угодники подразделены молвой на разряды, сходные – да не увидят в том кощунственного сравнения – со специализацией поликлинических врачей. То есть храмы и обители выглядят в народном сознании настоящими лечебными центрами. Известно, кто, скорый в помощи, оберегает от семейного разлада или, скажем, исцеляет от бесплодия, а кто охотнее исцеляет именно военные раны как тела, так и души, кто покровительствует какой-либо профессиональной сфере… Однако, не считая такое разделение полностью вредным предрассудком, следует обозначить предельно чётко: любой православный святой скор в помощи, и любому следует возносить молитву как можно более искреннюю и чистую.
У святых нет «характера», они не подвержены, как языческие идолы, настроениям или капризам, и каждый из них целен, и не только жив, но и непомерно деятелен и бессонен дух любого из причисленных к лику. У святых нет приёмных часов и перерывов на обед или сон, и совершенно нельзя сказать, что особенно добры они к молящимся в дни своего календарного поминания, а в обычные дремлют. Бессмертные души открыты поминутно, и в этом состоит наблюдаемое нами каждую минуту чудо – святыми каждую секунду ставятся заслоны исходам, выглядящим трагическими при любом течении событий. Если угодно, эти первооткрыватели блага прокладывают новые тропы там, где раньше были только буреломы и пустыри, и затем уже по этим тропам двигаются наши судьбы. Чтобы понять, как это происходит, нужно представить себе топтание дорог в снегах Дальнего Севера, описанное некогда В.Т. Шаламовым – сперва один, за ним пятеро, за ними десятеро, и так далее, пока снег не становится утоптанным для машин, везущих людей уже десятками и сотнями.
И напоследок – покаянное слово: мне чрезвычайно неловко признаться в том, что я совершенно не представляю, чем закончить эти страницы, поскольку в столь благочестивых рассуждениях исчезает представление о любых мыслимых началах и концах.
Источник: НИР №3, 2026
Сергей АРУТЮНОВ