Как климатические изменения и экстремальные условия влияют на экосистемы Сахалина? Существует ли порог фотосинтеза? Как «общаются» между собой растения,
и как им в этом помогают грибы? Чем растения похожи на людей? Об этом и многом другом рассказывает Анна Владимировна КОПАНИНА, заведующая лабораторией экологии растений и геоэкологии Института морской геологии и геофизики ДВО РАН (Сахалин), кандидат биологических наук.
– Вы занимаетесь экологическими исследованиями. Но почему слово «биология» отсутствует в названии института?
– В нашей лаборатории несколько научных групп, и каждая работает в своём направлении. Исторически институт создавался как комплексный, и лишь в 1970‑е годы его профиль сместился в сторону морской геофизики. Но биологические исследования ведутся здесь с 1946 года, хотя само слово ≪биология≫ в названии института действительно отсутствует. Наш институт имеет интересную историю: в 1929 году на этом месте японцами была построена Сахалинская научная экспериментальная станция, где изучали самые разные направления, включая растительность и животный мир острова. Это объяснялось богатством природных ресурсов наших земель, которые требовали освоения. После победы во Второй мировой и возвращения Сахалина и южных Курильских островов в состав нашей страны здесь создали Сахалинскую базу Академии наук СССР. Задачи остались прежними: сначала – исследовать флору и фауну, а затем – понять, как их можно использовать в хозяйственной деятельности. Поэтому долгие годы ресурсная направленность биологических исследований в нашем институте доминировала. Только во второй половине 1970‑х годов в исследовательских задачах стали появляться экологические акценты. Сегодня наша лаборатория и тематика наших исследований, несмотря на общую экологическую направленность работ, сохраняет комплексность – работают специалисты по флоре лишайников, мхов, сосудистых растений, геоботаники, морфологи и анатомы растений.
– Что представляет собой ваша научная работа?
– Мы изучаем методами световой микроскопии структурные особенности древесных растений, которые произрастают в условиях вулканических ландшафтов. Особое внимание уделяем тканям растений, обеспечивающим транспорт водных растворов питательных веществ.
– Почему именно вулканических?
– Потому что территория Сахалина и Курильских островов находится в своеобразном регионе, на стыке крупных тектонических образований, литосферных плит. Фактически это зоны выхода подземного флюида на земную поверхность. Вещество из недр Земли, которое выходит на поверхность в этих зонах, оказывает определяющее влияние на состав флоры и фауны, в том числе на формирование отдельных природных комплексов. Эти процессы идут миллионы лет. Многие ботаники и зоологи считают такие зоны ≪инкубаторами≫ новых видов: экстремальные условия создают стресс, к которому организмы вынуждены адаптироваться, что со временем может приводить к образованию географических и экологических рас.
– Получается, вулканизм способствует видообразованию?
– Да. Одна из гипотез происхождения жизни предполагает, что первые органические молекулы формировались вблизи гидротермальных источников и вулканических структур в первичном ≪бульоне≫. Нашу задачу экологических исследований мы сформулировали достаточно давно: мы хотели быть ближе к нашим геологам и геофизикам. Поэтому мы работаем с ними на стыке нескольких специальностей: гидрогеохимии, минералогии, геоморфологии. Работаем с коллегами и из других институтов РАН. Наша задача – понять, как растения адаптируются к стрессовым условиям магматических и грязевых вулканов.
– И какие интересные результаты вы получили?
– Мы обращаем внимание на такую ткань кустарников и деревьев, которая долгие годы была не очень популярна среди исследователей. Это ткань, которая у растений перераспределяет синтезируемые органические вещества, прежде всего углеводы, синтезируемые в хлоропластах.
Это, с одной стороны, пищеварительная система растений, а с другой – и ≪кровеносная≫, если проводить грубую аналогию с человеком. Находится она в тонкой части стеблей и стволов древесных растений – в коре. Ткань эта называется флоэма. Было замечено, что она очень чутко реагирует на изменения среды. Строение этой ткани мы и стали изучать, поскольку в ней можно подсечь изменения в течение одного вегетационного сезона, если случился, например, какой-то парогазовый выброс. Нас интересовали растения, которые долго живут в условиях стресса, поэтому мы сосредотачивались не на травах, а на долгоживущих – это кустарники и деревья.
Одно из таких интересных наблюдений, которое мы обнаружили у древесных растений, – в условиях стресса структурные элементы флоэмы – ситовидные трубки – становятся гораздо шире, и перегородок в них становится меньше. Мы показали, что это адаптация к вулканическому стрессу, так как такая ткань гораздо легче переносит все жизненно важные вещества по телу растения. И, возможно, эти изменения носят не случайный характер, а закономерный, выработанный, даже, может быть, в течение сотен лет. Вероятно, такое приспособление имеется у нескольких видов кустарников и деревьев. Пока это удалось обнаружить и детально изучить у одного древесного вида – берёзы каменной (Эрмана), у лианы – токсикодендрона восточного и кустарника – спиреи Бовера. У них была выявлена схожая тенденция в трансформации углеродных транспортных путей в коре.
– Такая берёза растёт в зонах вулканической активности?
– В том числе. Надо было найти такой вид, который широко представлен в вулканических (грязевых и магматических вулканов) ландшафтах островов и в то же время произрастает вне этого воздействия в естественной среде. Каменная берёза встречается на Камчатке, на южных Курильских островах, на Сахалине, в Японии и Корее, там, где ярко выражено влияние на климат океана. Эта берёза из довольно древней секции костатных берёз приспособлена к субтропическому влажному климату, при этом благодаря экологической пластичности выносит и суровые зимы, но всё же с влажным воздухом и обилием снега.
Известно, что в условиях стресса она может менять свою форму роста – превращаться из крупного дерева в крупный кустарник из-за недостатка питания: она не может перераспределить ресурсы в большом теле. Поэтому результаты, которые мы получили для разных вулканических местообитаний этого вида на Сахалине и Курильских островах, были интригующими. Ткань, которая определяет перенос синтезированных углеводов, флоэма, в теле низкорослых берёз на грязевых и магматических вулканах максимально расширяется. Вокруг её проводящих элементов образуется много паренхимы – зон запасных питательных веществ и, конечно, воды, которой так не хватает растению в условиях вулканического стресса. Для растений это состояние называется физиологической засухой.
– Может ли растение измениться генетически и стать другим видом?
– Конечно. Но на это нужно время. Например, для грязевого вулкана Пугачёвского, самого крупного на Сахалине, достаточно активного по последним данным, характерно произрастание видов растений, которые больше нигде в мире не растут. Понятно, что есть виды, которые на них похожи – на Сахалине, в других частях Охотоморского региона, на Дальнем Востоке, но именно этот вид растения представлен только на этом вулкане. Например, щучка Цвелёва, горечавочка Сугавары и примула сахалинская. Это эндемики Пугачёвского вулкана. Эндемизм носит видовой характер, это не род или целое семейство. Но для такой маленькой территории (площадь группы Пугачёвских вулканов 4–5 км 2) это уникальный случай.
Одно из направлений наших исследований – анализ микрокомпонентов в тканях растений, в том числе рассеянные химические элементы, которые попадают из вулканической среды в состав тела растения. Высокие концентрации в теле растений таких элементов, которые высоки в вулканическом субстрате, свидетельствуют о геохимическом стрессе, значит, растение в состоянии физиологической засухи, и вода ему мало доступна. Кроме того, высокие концентрации целого ряда химических элементов имеют на метаболизм растений прямые воздействия.
– Является ли геохимический стресс движущей силой трансформации растений, формирования новых экологических форм?
– Над этим вопросом мы с командой плотно работаем, ищем ответы. Далеко не каждый вид растений способен с таким стрессом справиться, особенно среди многолетников, деревьев и кустарников, которые на протяжении многих лет вынуждены с ним бороться. Одинаково губительны как избыточное увлажнение, когда плохо поступает кислород и растение задыхается, не может осуществлять поступление других ионов в своё тело, так и состояние физиологической засухи, когда вода растению недоступна. Всегда есть границы, в которых растение выживает, а есть условия в их пределах, оптимальные для жизни. И доступность воды – ключевое условие жизни.
– Как ваши исследования связаны с климатологией? Вы видите изменения климата?
– В какой-то степени – да. Мы смотрим на процесс адаптации растений в условиях Сахалина достаточно широко, поэтому у нас есть сборы растений с не затронутых вулканической деятельностью ландшафтов. Сахалин – очень интересная территория, это такой логистический узел в флористическом плане: с юга с нами граничит субтропическая флора, а с севера – арктическая. В истории Сахалина были столетия, тысячелетия тёплого или холодного климата. Подступали потепления – росли более теплолюбивые виды. Похолодания – приходили виды с севера. Кроме того, ещё сухопутные связи с Северной Америкой обеспечивали приход северо-американских видов, и они до сих пор представлены достаточно ярко во флоре наших островов. Но охлаждающее влияние Охотского моря позволяет сегодня удерживаться и холодолюбивым, а в определённых природных комплексах – рефугиумах – теплолюбивым видам. Они сохраняются в сопках, где тёплое течение Куросио даёт возможность на юге Сахалина выживать представителям более тёплой бореальной флоры.
– Почему именно Сахалину всё это свойственно?
– Тут важно сочетание целого комплекса условий на наших островах: тепловое довольствие умеренного пояса, определяемое географической широтой; поступление эндогенного флюида и тепла в разломной зоне северо-западного сектора Тихоокеанского огненного кольца; сухопутные связи в геологическом прошлом с Азиатским и Северо-Американским континентами; и, наконец, холодная окраина Тихого океана – Охотское море учёные называют холодильником, ведь льды держатся у восточно-сахалинских берегов до начала лета. Мы уже не тёплая страна, но ещё и не холодная. Например, как раз за счёт охлаждающего влияния Охотского моря на Сахалине проходит широтная граница леса. Лес разреживается, сменяется криволесьем и кустарниковыми сообществами.
– Мы говорим о региональных явлениях климатического характера. А если говорить о глобальном потеплении, которое у всех на слуху, – здесь вы видите какие-то эффекты?
– Для этого нужны большие объёмы инструментальных данных и большие времена. Если мы посмотрим на это явление как учёные, широко, то в литературе существуют самые разные точки зрения. Поскольку прямым образом это не является предметом моих исследований, я могу лишь порассуждать. В научной литературе имеются исторические данные и данные инструментальных наблюдений, которые интерпретируют различным образом на разном масштабе времени. Есть оценки по данным расчётных климатических моделей, что ещё около 100 лет мы проживём в условиях тёплого периода. Такие условия могут привести к тому, что ряд более теплолюбивых видов, в том числе древесных, смогут мигрировать с юга к нам на остров, что уже было не раз в геологическом прошлом, а северные останутся только в высокогорьях, где будет холоднее.
– Может быть, на вулканах появятся суккуленты? Ведь им практически не надо воды.
– Да они и так растут. Мы можем увидеть признаки суккулентности очень у многих наших растений – там, где растениям надо как-то выживать в условиях недоступности воды за счёт засоления почвы. Например, полынь илистая с Пугачёвского вулкана имеет признаки суккулентности – у неё утолщённые за счёт паренхимы, очень мелкие рассечённые листья (вся розетка листьев – около двух сантиметров по высоте).
Суккулентность – что это такое? Это особое анатомо-физиологическое свойство растений, заключающееся в способности накапливать и удерживать значительное количество воды в специализированных тканях – водоносной паренхиме. У типичных суккулентов (растений пустынь) утолщённые листья или стебли (иногда оба органа), внутри которых клетки содержат крупные вакуоли, заполненные водой с растворёнными в ней солями и органическими веществами. Такой ≪водный запас≫ позволяет переживать длительные периоды засухи или существовать в условиях, где вода малодоступна из-за высокого содержания солей в почве.
Вообще, паренхима растений –это самая универсальная ткань: в её клетках много хлоропластов. Эта ткань предназначена для питания (синтез углеводов в зелёных хлоропластах), воздушные полости между клетками обеспечивают запас кислорода для дыхания при заболачивании или затоплении, много капель масла или зёрен крахмала в клетке –и это уже запас питательных веществ на долгое хранение в семенах, подземных многолетних органах или стволах деревьев и т. д. Так что кактус в пустыне запасает очень много воды в своём почти шарообразном стебле, ведь листья у него превратились в колючки.
– А откуда он её запасает, если её нет?
– Сезон дождей. В сезон ливневых осадков растения максимально и очень быстро затягивают в свой организм воду, накапливают, удерживают её в вакуолях. А вот для накачивания своего тела водой растениям необходимы соли, поскольку во многом растения функционируют как осмотические системы.
– Каково влияние человека на процессы, которые вы изучаете?
– Безусловно, Сахалин очень активно развивается, особенно его юг, поэтому мы видим, что влияние человека на растительные комплексы существенное. У нас очень много обезлесенных пространств.
– Пожары, наверное, тоже всё чаще носят антропогенный характер?
– Безусловно. Это реалии, в которых мы живем, поэтому наша задача, как мы её видим, – понять, какие растения наиболее приспособлены к сложным сахалинским условиям, и дать рекомендации для лесопользования, сельского или зелёного хозяйства. Но тут надо понимать, что фундаментальные исследования не быстро переходят в практическую плоскость.
– Слушают ли ваших советов?
– Скажем так: мы говорим. А дальше вступают условия экономической выгоды. Необходим результат, здесь и сейчас. Это касается не только Сахалина – можно говорить о России вообще и о мире в целом. Хочется быстрого эффекта – очень тяжело вкладывать и развивать сегодня то, что будет иметь отложенный результат, через 10–15 или 30–40 лет. Поэтому, например, в озеленении городов и парков по всей России массово сажают быстрорастущие виды, выращенные в условиях восточной Европы. Очевидно, что в условиях Дальнего Востока, и особенно на наших островах, такие растения не смогут прижиться и адаптироваться. Скорость роста в условиях стресса очень небольшая – это характерно для многих растений нашего региона. Деревья у нас не достигают такой высоты, как на материке. Даже если виды деревьев из чужих регионов дают здесь всплеск роста, то через два-три года в наших условиях они всё равно погибают, так и не перестроив свою жизненную стратегию. Трудно назвать такой подход в озеленении экономически эффективным.
– Деревьев‑великанов у вас нет?
– Нет. Но у нас есть травы-великаны.
– А почему так?
– Потому что дерево должно распределить свои ресурсы на большое тело и на долгие годы. У травы совсем другой подход: она может вложить все ресурсы в большое тело в один вегетационный сезон, если обладает таким физиологическим механизмом роста и метаболизма. А вот пережить долговременный вулканический стресс такая жизненная стратегия растений высокотравного комплекса уже не может. Тут нужна, вероятно, другая физиология. Пока формируется экологическая форма внутри вида – на протяжении тысячелетий, миллионов лет, оказывается, что в условиях стресса эффективнее расти медленнее, распределять ресурс равномерно, обязательно что-то выводить в запас. А для этого нужно не только выносить большие листья к солнечному свету и расти в высоту – надо вырабатывать новые механизмы в сложных условиях среды, чтобы добыть воды, а ещё надо конкурировать с другими за свет и ресурсы. Если мы поймём, что геохимический стресс действительно играет существенную роль в процессах адаптации растений в вулканических ландшафтах, это многое объяснит в экологии растений. Вообще, вулканический ландшафт можно назвать моделью для изучения климатических изменений, и глобального потепления в частности, ведь оно ассоциировано с недоступностью воды для растений.
– И наконец понять, есть оно или нет.
– Может быть. Если есть, оно нам грозит не только тем, что жарко и вода испаряется со всех поверхностей, в том числе растений, но и тем, что высокие температуры определяют физиологические границы метаболизма у растений. Последними исследованиями было показано для тропических деревьев, что порог фотосинтеза, когда в хлоропластах нарушаются все метаболические процессы, это температура листа 42,6°С.
– И выше этого порога они не фотосинтезируют?
– Всё, растение погибает. Очень чувствительными являются все метаболические белки. Даже если есть вода и солнечного света более чем достаточно, именно из-за того, что наступает этот порог, растение погибает. Интересно, что для человека порог жизни примерно такой же – 42,6°. А наша исследовательская территория – это порог холодовой и соляной. Для растения 15 градусов – это оптимально, пять градусов – нижний порог для работы флоэмы. Почему флоэму всегда называли живой тканью, в отличие от сосудов древесины: её проводящие элементы – ситовидные трубки – имеют перегородки, которые в какой-то степени можно назвать сердцами растений.
У нас оно одно, а у растений их миллионы. Они являются ультраструктурными образованиями мембран клеточных стенок, доступными к визуализации только методами электронной микроскопии. И как только наступает нижний порог температуры, они сжимаются, останавливая транспортный поток водных растворов питательных веществ в коре. Принцип их работы пульсирующий, как у сердца. Состоят они из миозиновых субъединиц (шариков), объединённых в сфинктер (колечко), аналогичное мышечному волокну. Собственно миозин – это мышечный белок, отвечающий за сокращение и пульсирующую работу структур, которые им образованы, и он также оказывается очень чувствительным к различным стрессам, как у растений, так и у животных: холодовому, окислительному, химическому. Во многом благодаря этой структурной особенности растения так остро и быстро реагирует на внешние стимулы. Мы и растения, на самом деле, не так сильно отличаемся друг от друга, если смотреть на уровне клетки. Дышат они так же – кислородом, это происходит в митохондриях. Они так же реагируют на окислительный стресс, который так же усугубляется с годами. У них тоже есть программные (генетические) ограничения по продолжительности жизни, особенно у деревьев.
– Тем не менее существуют деревья-долгожители, которые тысячи лет могут жить. У вас есть такие?
– У нас тис – один из наиболее древних по происхождению и долгоживущих растений. Его ствол с возрастом очень сильно прогнивает внутри из-за бактериальных и грибных заболеваний, образуются пустоты, дупла и т. д. Из-за этого у таких деревьев истинный возраст установить очень тяжело. Фактически живое тело остаётся в виде тонкого кольца с корой, и такое растение очень долго живёт.
– Существует представление, что деревья-долгожители фактически бессмертные – они погибают, обрушиваясь под тяжестью своего веса, либо если в них попала молния, а так жили бы себе и жили вечно.
– Это не так. Видимо, нет ничего живущего вечно. Жизнь – это всегда цикл. Мы рождаемся, может быть, для того, чтобы прожить насыщенную жизнь и стать частью чего-то большего, как дерево является частью целого биогеоценоза – леса. Или одиночное дерево является частью более короткой по жизненному циклу экосистемы – луга.
Растения очень, как и мы, социальные существа. Растения одного вида, например, деревья в лесу, переплетаются и срастаются корнями, их транспортные системы тоже имеют зоны общего использования. Современные исследования показывают, что флоэма является ещё и информационной системой для растений.
– Как с её помощью коммуницируют растения, как передают информацию?
– Это передача химической информации через транспорт по флоэме коротких соединений: гормонов, сигнальных молекул белков, белков стресса и подобных соединений. Так, на пне в лесу формируется активная поросль не только за счёт питательных веществ, которые есть в корневой системе этого дерева, но и благодаря стоящим рядом живым деревьям. Лес – это в какой-то степени единый сетевой организм, и не последнюю роль в этом играют грибы.
– Грибы коммуницируют с растениями или только друг с другом?
– С растениями тоже – они живут на них. Это симбиотики микоризобразователи. Сегодня учёными показано, что практически все наземные растения имеют микоризу. Изначально это была паразитическая форма, да и сейчас среди грибов много паразитов. Роль микоризы для наземных растений чрезвычайно важная, прежде всего это улучшение минерального питания, так как грибные гифы проникают в почву глубже, они тоньше, чем корневые волоски растений, и эффективно поглощают воду и минеральные вещества. Поэтому микориза помогает растениям выживать при засухе, засолении, низких температурах. Мицелий гриба образует физический барьер вокруг корней и вырабатывает антибиотические соединения, препятствуя проникновению болезнетворных грибов и бактерий. При этом растение даёт доступ к своей транспортной сети – флоэме, насыщенной углеводами. Так между ними образуется экологическая ≪сеть связи≫, своего рода ≪подземный интернет≫ леса, где информация передаётся через химические соединения, в водных растворах это происходит за несколько секунд на расстояние нескольких метров.
– Вот он передал сигнал стресса – что дальше?
– Растение изолирует зону, если произошло нарушение целостности его тела. У растений здесь предусмотрен определённый механизм. Закрываются, схлопываются все плазмодесмы, и водные растворы питательных веществ здесь, в этой зоне, не проходят. И, наоборот, метаболически активизируются зоны на границе этого повреждения. Вообще, растение очень изолировано от окружающей среды, как и мы. У него совершенно другой уровень давления, в отличие от окружающей среды. И даже лёгкий прокол – это, образно говоря, разгерметизация салона. Поэтому надо сразу всё быстро заделать. Эта реакция очень быстрая: на любое вторжение патогена (вируса, бактерии), либо человек прошёл и палкой стукнул – сигнал передаётся моментально.
– Вам, наверное, с таким пониманием, как живёт и что чувствует растение, труднее и в то же время интереснее, чем другим людям. Признайтесь: вы разговариваете с кактусами, которые растут в вашей лаборатории?
– Мы стараемся относиться к ним бережно. Всё же это иная форма жизни. Стараемся лишнего в природе не брать, только самое необходимое.
– Вы сказали, что растения могут коммуницировать не только между собой, но даже с другими формами жизни – такими как грибы. Как такое возможно?
– Растение как форма жизни – это продукт взаимоотношения. Сегодня вообще на клетку смотрят иначе: не как на отдельную форму (клеточная теория потихоньку начинает сдавать свои позиции), а как на систему сетевой организации тела крупных животных и растений. То есть клетка как необходимость что-то структурировать для конкретной задачи. А если такая задача – в передаче информации или вещества на большие расстояния, то эта клетка, как считали, превращается в другие структуры.
Но на это можно посмотреть и с другой стороны: не являются ли эти структуры необходимыми для формирования связей? То есть первичны, возможно, связи и функции, а не их структуры. Растение на нашей планете единственное синтезирует органическое вещество из неорганической формы, из углекислого газа и воды, при улавливании кванта света. Больше никто так не умеет, кроме них. Так вот, их тело сформировалось в процессе борьбы бактериальных клеток. Была некая бактерия, а потом к ней присоединилась другая, которая могла фотосинтезировать. И вот она потом превратилась в хлоропласт.
Ещё один большой скачок – это выход на сушу. Воды нет – она в почве, вне среды. Поэтому органы питания, формирование, улавливание света вынеслись на поверхность – сформировался лист. А под землёй нужно было более эффективно засасывать воду. Вторая бактерия, которая тоже считается симбионтом, за счёт которой мы все дышим, – это митохондрия. Предполагается, что это раньше были разные организмы, но тут они соединились в растении. Что тут первично, непонятно: мы сначала вырабатываем энергию и дышим – либо наоборот? До сих пор это вопрос открытый.
– То, что это разные процессы, определили по ДНК?
– Да. Ядерная, митохондриальная и хлоропластная ДНК – это всё разные пути, и они даже дают эволюционный след разный, потому что заточены под разные функции: хлоропласт – под питание, а митохондрия – под выработку энергии. А ядерная – она всеми этими делами управляет. Всё это собралось в какое-то время, очень долго развивалась в воде, очень долго на клеточном уровне налаживались эти связи. И когда они наладились, то растение выходит на сушу, и каким-то образом надо добывать воду тут, где её особо-то и нет: либо очень много солей, либо просто сухо. Тут на помощь приходят грибы – это тоже форма жизни, которая существовала в воде. Я не так хорошо знаю их эволюционные линии, но тем не менее, и водных грибов очень много, в том числе морских. Растение начинает пользоваться ими, впускать в свою флоэму, подпускать к ней, давать углеводную подушку для гриба. А грибы обладают гораздо большей способностью вытягивать воду, соли, в том числе кислород, растворённый в воде. И сегодня уже практически нет никаких растений, у которых бы не было сожительства, или микоризма, с грибами. Это доказано.
– А с животными невозможна никакая коммуникация?
– Почему же. А тли? Когда растение весной очень активно растёт, например, берёза, то вырабатывается колоссальное количество органического вещества, плюс ещё оно выгружает зимние запасы – всё это поднимается, давление огромное, оводняется для роста. И в молодых органах формируется колоссальное количество фотосинтетической продукции. Она, можно сказать, лишняя. И тли просто облепляют берёзу, пока эпидерма очень тоненькая: они прокусывают паренхимные клеточки и тоже подключаются к углеродной сети растения, как бы высасывая излишки. С одной стороны, здесь уменьшается концентрация, потому что у растения очень сильно и хорошо работает осмотический насос: здесь уменьшилось, значит, вода с ещё большей скоростью поднимается наверх. Потом тли исчезают – перидерма покрывается толстым слоем кутикулы, замещаются вторичные покровные ткани, формируется перидерма. И это, конечно, не единственный случай такого симбиоза. Я просто привожу пример.
– И всё-таки, с человеком не может быть никакой реальной коммуникации? Некоторые люди обнимают сосну или берёзу и говорят, что «слышат» их. Выдумывают?
– Мы, как и все на этой планете, сложно организованные, а ещё у нас есть очень сильно развитый, в отличие от других животных, социальный слой. И нам необходимо коммуницировать этим слоем. Безусловно, мы одушевляем очень многое в природе. Может быть, это наш способ взаимодействовать с ней. Но профессионально я, конечно, больше за химию.
– Значит, каких-то биохимических механизмов вы тут не обнаружили?
– Это не предмет наших исследований, хотя интересно было бы. Растение – это для нас, для консументов, которые не могут синтезировать сами органические вещества, а могут только его потреблять, значит очень много. Растение – основной пищевой ресурс. И оно является пищевым ресурсом для животных, которых мы тоже употребляем в пищу. Пищевые связи – это не так мало: это и ценные биологически активные вещества, которые необходимы для того, чтобы к нам поступали различные мелкие соединения, металлы. Это всё источники живой среды. Растения стали для нас теми организмами, которые переводят вещества из неживого состояния, из минеральной оболочки, в нашу среду живых организмов. Растения – это первоисточник жизни.
Беседовала Наталия ЛЕСКОВА
Источник: НиР № 12, 2025