Сады и парки в истории человечества
Не так уж и много у нашей цивилизации действительно преданных спутников, сопровождающих её от самого незапамятного
и ещё бесписьменного начала до наших дней – изгородь, цитадель, оросительный канал… Одним из первых друзей человека стал сад, превратившийся сначала в парк, а затем в бульвар и сквер.
Кстати, московское Бульварное кольцо образовано контуром крепостных стен Белого Города – эволюция, кажущаяся деградацией, но сейчас это целая тенденция в городской архитектуре – дизайнерское озеленение сооружений, утерявших прежнее назначение. Нью-йоркский Хай-Лайн – это два с лишним километра прогулочной аллеи, повисшей над улицами города: в надземный парк обращена заброшенная железнодорожная эстакада. Точно так же с аналогичной эстакадой поступили в Париже – Променад Плантэ мало того, что озеленили, так ещё и мелиорировали каналами и водопадами.
К 4-й странице обложки
***
Паркам, согласно уточнённым археологическим данным, насчитывается до девяти тысяч лет, и за эту бездну времени ни один из первых, естественно, не уцелел.
Уже в Месопотамии и Египте в III тысячелетии до новой эры они становятся областью высокого ландшафтного искусства. Спустя долгие века вавилонский астролог Берос приблизительно в 290 году до н.э. описывает висячие сады Семирамиды, устроенные в VII веке до н.э. Навуходоносором II для своей супруги, – мегалитический объект, состоящий из террас, подпираемых неисчислимым числом колонн и связанных между собой переходами из витых и прямых лестниц и виадуков. Террасы с насыпной землёй удерживали слой плодородной почвы с помощью каменных плит, на которые клали дренаж – тростниковые вязанки, пропитанные смолой, кирпич на гипсовом растворе и, наконец, плиты свинца. Только такая слоистая структура предотвращала раскисание «второго чуда света».
Сады были настолько чудесны, что в свидетельстве Бероса яростно сомневаются: какой там автоматический полив безбрежной территории! Страбон, Диодор Сицилийский, Квинт Курций Руф просто создали миф об идеальном восточном саде, и не более того! Блаженны сомневающиеся, ибо и достигнув Царствия Небесного они в него не поверят. Пусть же тех садов не было, а были сады Синнахериба (704–681 годы правления) в Ниневии, оснащённые гигантскими водоподъёмными винтами для полива несметной массы деревьев и кустарников, но что это меняет по сути?
Родившаяся из жажды озеленения наступающих песков, графика персидских садов расползается к северу в Европу и к востоку в Азию: от строго разграфлённых на прямоугольные бассейны и дорожки меж ними огороженных территорий вне прямого сельскохозяйственного, что важно, использования произошло первичное понимание роскоши. Она есть возможность иметь не только грозный замок, но и «ручную» природу. Отныне властитель не может обитать в голом камне или дереве, как бы прихотливо они ни были украшены резьбой традиционного орнамента и оснащены хитроумными фортификационными устройствами – знати сделались необходимы собственные уголки для уединения. Так от спрятанных от посторонних скромных часовен и молелен произошли беседки, и так укромные цветники разрастаются в композиции из десятков клумб, образующих единый символический узор, и выстраиваются, как на воинские парады, аллеи рослых стволов, и между ними начинают звенеть фонтаны, чьи струи извергаются в каскадные бассейны с аллегорическими изображениями. Природа в парке даёт понять, что храмовый купол в состоянии заменить обычное небо, и архитекторы немедленно соглашаются с этим, покрывая дворцовые потолки небесной росписью и стилизуя лепнину под кучевые облака и непомерно вытянувшиеся и перевитые геральдическими лентами снопы колосьев…
На Востоке, разумеется, смягчили безупречность прямых углов истинно восточной непротиворечивой концепцией вписывания человека в природу и, соответственно, самой лёгкой, кажущейся незаметной с первого взгляда обработки местности (стоит, конечно, приглядеться, и станет очевидным, что вся якобы природная местность без исключения была создана «с нуля», и великолепные холмы – насыпные, и водопад – «ручной»).
Природа для практически любой азиатской философии есть глина, из которой человек лепит её же подобие в силу своего представления о достойном и умеренном примерно так же, как умелые кондитеры создают неотличимые на вид от настоящих фрукты и овощи из марципана. И если Западу и Востоку действительно никогда не сойтись, то именно в том, какими кубическими и яйцеобразными кронами изукрашены дворцы европейских монархов, и как им подражали в какой-то определённый период восточные императоры.
В садо- и паркостроении издавна сражаются друг с другом две никак не примиряющихся друг с другом идеи:
– человек – властитель природы, и если захочет, непременно сделает с ней, что ему угодно (характерно для дворцов именно тех владык, что относились к своему могуществу, безразлично как полученному, весьма и весьма патетически);
– человек – существо, производное от природы, и именно она (мать) задаёт ему планку того, как он должен вести себя на протяжении всей жизни: смиренно и восхищённо (основная черта более камерных «философских парков», не преследующих демонстрационных целей).
В синтезе двух тенденций непререкаемо другое: парк – это живой «переходник» между человеком и природой, упорядоченное пространство идеала и приблизительный его, идеала, макет в натуральную величину. В религиозной терминологии – образ Рая.
***
Представление об идеальном – то, к чему, желает она того или нет, восходит любая культура.
Обречённой на исчезновение становится именно та, что почему-либо утрачивает его, и жива только та, что подразумевает его существование.
Вокруг образа Рая витают вольные искусства, начиная с изобразительных: христианством подразумевается, что Рай не только был и, несмотря на то, что утрачен, объективно существует за гранью бытия, но и будет обретён во время Второго Пришествия и после Страшного Суда.
Именно верующие пытаются создать на земле подобие Рая, обустраивая её как можно более гармонично. Такое стремление заметно в озеленении наиболее выдающихся христианских обителей: создавая фрагмент Рая, и монах, и священник, и мирянин сообща призывают его, показывая, что готовы к восприятию бессмертной красоты.
От японской культуры с живописным центром в буйно цветущей сакуре до Британии с её культом стриженого газонокосилкой заднего двора любого, даже самого крохотного частного владения, время рая – поздняя весна. Русское Коломенское и вообще весь юг Москвы – край цветущих яблонь, поскольку таковым было представление о Рае первого русского царя (кесаря) Иоанна Васильевича: снежно-лепестковая метель. У русских поморов Рай можно особенно и не благоустраивать – достаточно побережья и серых валунов, раскиданных по только что пробившейся траве, а вот средиземноморскому славянину в счастливом забытьи будут сниться увитые плющом каменные изгороди и арки, сплетающаяся над головой зелень узких улиц, проложенных брусчаткой. На каждом континенте Рай – это буйство растительности, изобилие вод. Только Аду позволено быть безводным и голым.
Изучая и этнические, и наднациональные представления о Рае, можно прийти к изначальному образу, заложенному в наши представления как, может быть, первая буква всеобщего ценностного алфавита.
***
Античность завещала нам три именных «философских сада» – академию Платона (387 год до н.э.), лицей Аристотеля (335 год до н.э.) и сад Эпикура (306 год до н.э.), во всех трёх из них и философ, и его ученики пытались воспринять и расшифровать молчаливое природное послание к людям. Каждое растение или малая архитектурная или скульптурная форма олицетворяли некоторое определённое абстрактное понятие, что приучало мыслить и метафорически, и одновременно просто: именно стоящие перед глазами формы удерживали от излишеств.
Эпикур держал двери своего сада на берегу Эридана открытыми и для женщин, и для рабов, что было изрядным вызовом клановой структуре общества. Надпись над входом в сад гласила: «Гость, тебе будет здесь хорошо; здесь удовольствие – высшее благо». То есть созерцание блага ведёт исключительно к благу – атараксии (безмятежности) и освобождению от страхов. После смерти Эпикура сад перешёл к его ученику Гермарху, а в целом просуществовал целых два столетия.
В средние века садостроительство приобрело поистине невиданный размах не столько при замках и дворцах, сколько при монастырях: вскоре ни один из тихих погостов не мог обходиться без примыкающего к нему аптекарского огорода и крестообразно пересекающихся друг с другом тропинок вокруг смыслового центра – круглого каменного или такой же формы бассейна. Собственно, «кельтский крест» схематически изображает как раз пересечение двух прямых линий в лоне круга – источника евангельской глубины, «воды вечности».
Наряду с христианской символикой тогда же возносится испано-мавританский стиль: Альгамбра и Энералиф превращают регулярный парк в настоящее произведение искусства. Деревья обретают здесь вид массива крепостных башен разной высоты, клумбы строгих форм чередуются с беспримерно тонкой резьбой атриумов и палаццо. В Саду Львов фонтан с дюжиной каменных животных даёт начало четырём каналам – рекам Рая.
В 1611 году в Париже по приказу Марии Медичи закладывают Люксембургский сад, прототипом которого служат сады Боболи во Флоренции, а в 1654-м уже по указанию Екатерины Медичи закладывается сад Тюильри, но лишь спустя столетие Андре Ленотр преображает его в эталон французского регулярного сада, а в последние четыре десятилетия XVII века он же создаёт потрясающий воображение Версаль.
***
В России XVIII столетия на смену царским яблоневым садам приходит европейская мода, установленная Петром Великим. Его Санкт-Петербург становится городом поистине великих парков от Петергофа до самого Летнего Сада, и эти пространства должны были сблизить Россию с Европой в самые короткие сроки, настроить на единый язык восприятия себя и окружающей природы.
Но, даже выглядя Европой, исповедуя европейские ценности, искренне преклоняясь перед великими европейскими достижениями и воспитывая дворянство в европейском духе, России стать Европой так и не удалось: для неё мы, несмотря на все свои великолепные архитектурные достижения, остались незаконнорождёнными сыновьями Просвещения и схизматиками от христианства.
Православие, воспринятое от Византии, явилось основной причиной религиозно-экспансионистских войн, развязанных против нас, и наша «парковая мимикрия» (в одном Царском Селе и соседнем Павловске – Екатерининский, Александровский и Павловский парки общей площадью в 907 гектаров) теперь выглядит памятником неудавшемуся сближению.
***
Во второй четверти XXI века мы понимаем, что утратили национальный образ рая, поставив свою культуру на грань выживания.
Наш рай был сперва размыт попыткой отстраниться от Православия, затем – безбрежной социальной и промышленной модернизацией, а после крушения социализма – глобализмом, переходящим в откровенно человеконенавистнические формы обвальной цифровизации в створе перехода от человека разумного к человеку потребляющему.
Притом, что каждый уважающий себя хотя бы немного мегаполис теперь органически не обходится без ухоженных территорий без фундаментальных построек и предназначенных для снятия урбанистического стресса одновременно с десятков миллионов обитателей многоквартирных домов, Европа особенно бережно относится к своему наследию – Английскому саду в Мюнхене, парку Гуэль в Барселоне, парку Кёкенхоф в голландском Лиссе, Феникс-парку в Дублине и парку Тиволи в Копенгагене. Сравнимы с ними по эстетическому масштабу парк Санджая Ганди в Индии, сингапурские Сады у Залива, японский Фудзи-Хаконе-Идзу… Но если уже в следующих поколениях в гонках за якобы нужными товарами и услугами человек утратит чувство прекрасного и окончательно порвёт с природой, эти поразительные творения ума и рук человеческих неизбежно придут в запустение, и древнее концептуальное искусство будет утрачено, и кто знает, на сколько столетий или тысячелетий. Сегодня, когда речь идёт о человеке как планетарном виде, парки молчаливо противостоят урбанистическому утилитаризму.
Уже слышны голоса, инициируемые застройщиками всего и вся: как можно так нерационально относиться к землепользованию? Сходные аргументы недавно звучали и в отношении освоения космического пространства – зачем выкидывать средства буквально в пустоту? Не лучше ли наводнить пейзаж нескончаемыми многоэтажными бараками с должным уровнем всего-то – сервиса, включая похоронно-утилизационный? Каждому низовому работнику – скромную келью, возведённую согласно строгим санитарным нормам, оснащённую простейшими бытовыми приборами, и… и это конец демографии. Сознание исподволь противится жизни в клетушках, чувствуя, что стоит лишь отключить в них воду, свет и отопление, как они превратятся в дома блокадного Ленинграда.
***
Парки уже несколько тысячелетий намекают нам на то, как должен жить человек. Дизайнеры и архитекторы множество раз проработали строения, вписанные в природу. Лесные дома-купола на деревьях, прибрежные дома на скалах над водопадами, дома-острова и дома, заглублённые в холмы, – неужели все эти насущнейшие формы подлинной индивидуальной жизни так и останутся «футуристическими», ежегодно берущими призы симпатий высоких жюри?
Обозначенный при изгнании из Рая разрыв с природой дорого стоил человечеству: оно утратило представление о подлинной цене жизни и тем самым обрекло себя на бесконечную череду войн за ресурсы или идеи, за которыми снова встают ресурсы. Если жизнь обращается в подобие универсама, не остаётся ничего другого, как драться за редкие товары. Но жизнь человеческая и человеческий же рынок онтологически враждебны друг другу – здесь радикально и полярно разнятся прежде всего ценностные линейки, и то, что успешно продаётся, – дёшево, а то, что бесценно, часто остаётся невостребованным в течение сотен лет.
Может быть, в новой концепции о человеке он и сам предстанет для себя эдаким приусадебным парком с аллеями, скамейками, старыми гипсовыми статуями, зарастающими видами на старые пруды, кромку леса… И это, мнится, будет лучшее представление о себе самом за долгие века раздоров и ненависти, направленной на самого себя.
Фото автора
Источник: НИР №9, 2026
Сергей АРУТЮНОВ