• +7 (495) 911-01-26
  • Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.
Исследователь счастья

Исследователь счастья

Знакомим с творчеством художника и литератора, исследователя такого тонкого и сложного явления, как счастье, – Константина СУТЯГИНА. Слово “счастье” тогда звучало вызывающе

Поначалу Константин Сутягин планировал, по примеру деда-генерала, стать военным и даже поступил в военное училище, но потом выбрал иную стезю, на которой тоже мог бы приносить пользу своей стране, и в 1987 году окончил Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана. Однако его истинным призванием всегда была живопись. Начиная c 1988 года, прошло более 100 персональных выставок Константина Сутягина в разных городах России, в Париже, Лондоне, Кёльне, Токио…

Его произведения находятся в собраниях множества музеев нашей страны, а также в собраниях Франции, США. Опыт и знания, необходимые художнику, в 1980‑е набирались стихийно: в музеях, на выставках, из художественных альбомов, которые жадно просматривались в книжных магазинах и у знакомых. Одним из ярчайших источников вдохновения для Сутягина стали творчество и трагическая судьба Винсента Ван Гога.

В 90‑е, когда все старались зарабатывать, как могли, и искали себя в новых обстоятельствах, Константин Сутягин испробовал множество профессий – занимался бизнесом, фермерством, дизайном, ремонтными работами, журналистикой, торговал на рынке, был куратором художественной галереи… Но это было и время творческих экспериментов. Сутягин увлёкся художественными акциями – пожалуй, тем, что сейчас называют перформансами. Создал отдельный жанр «фаст-арта» – «быстрых» картин на картонных тарелочках. И пусть кто-то скажет, что это не имеет отношения к настоящему искусству, художник вспоминает, почему именно в творческом плане этот период был столь важен: «Мы тогда жили с ощущением абсолютной свободы… Без него мы бы не сформировались, не сложились как художники».

В те же годы пророс глубокий интерес к наивному искусству. Сутягин вспоминает: «В России после авангарда 10‑х–20‑х живопись снова ожила именно благодаря наивному искусству. Русский авангард увидел лубок, вывеску, народное искусство, примитив – и стал с этим работать, питаться этой энергией. <…> Художники-академики не видели даже древнерусское искусство, даже икону – для них это было неумело. Только раскрепостив глаз новым искусством, мы смогли в начале XX века увидеть “Троицу” Рублёва. Может, в этом и был главный смысл авангарда».

Первую половину 2000‑х Сутягин посвятил изучению Европы, в первую очередь Франции, и европейского искусства. Как отмечает кандидат филологических наук Татьяна Алексеева, это был колоссальный опыт для художника – «мощная школа общения с иным пространством и нечто вроде инициации в мировую живопись, после которой изменяется – вернее, углубляется, уточняется – сам способ видеть и воплощать своё видение на полотне».

Путешествие по Европе заняло почти два года и во многом, по мнению Алексеевой, напоминало «двухвековую традицию “ставить глаза” русским живописцам», весьма необходимую, поскольку «размытое, неоформленное, бескрайнее и безличное пространство России почти лишено “готовых форм”, привнесённых человеком, культурой, цивилизацией. К тому же русское природное пространство крайне изменчиво: поднялся ветер, преобразились облака, прорвалось солнце сквозь тучу, снег пошёл – и перед тобой уже другой мир. Меняется всё очень быстро, непрерывно – не ухватишь».

Многие сюжеты своей живописи Сутягин берёт из того самого русского пространства. Потому в его пейзажах почти всегда есть река или дорога – символ Пути. Природные пейзажи у Сутягина словно существуют вне времени, невозможно понять, какие годы изображены, – 1960‑е, 1970‑е, 2000‑е, а может быть, древняя старина? Нет примет эпохи. Роль человека на полотнах художника амбивалентна: «он и крошечный, как зерно. И одновременно важен – от его взгляда зависит, как раскроется мир в каждый момент времени» (Т. Алексеева).

Вдохновение и образы мира уходят корнями в детство. В Уфе у семьи был отдельный дом – печки, сад, куры и даже свинья! Всё это давало перспективу, ощущение простора. Позднее – морская стихия, Керчь, впечатления от керченских раскопок, жизнь портового города… Всё это, по словам Алексеевой, породило «характерное именно для Сутягина видение “русского мифа”. А миф, как известно, определяет внутреннее зрение и понимание происходящего вокруг».

Ещё одна важнейшая тема, наполняющая творчество Константина Сутягина, – библейские сюжеты. Нередко он даже использует для их воплощения не холст, а более, если можно так сказать, сакрализованные материалы – дерево, обожжённый кирпич. Порой о глубинной, генеалогической связи с иконописью напоминает и композиция картин – совмещение нескольких изображений внутри одной объединяющей рамы – наподобие клейм на житийных иконах.

Другая отличительная черта работ художника – присутствие на картине текста в качестве дополнительного обрамления. Названия картин, некие ключевые изречения написаны стилизованным «детским» почерком, напоминающим школьные прописи и первое, школьное знакомство с произведениями мировой культуры, с букварём, наконец, с главной Книгой – Библией.

В 2012 году Сутягин оказался в Северной Африке в составе творческой группы, отправившейся по следам Русской эскадры, покинувшей Россию в 1920 году. Вот как рассказывает сам художник об этой экспедиции и размышлениях, на которые она его натолкнула: «…русская эскадра, спасаясь от Красной армии, вышла из Севастополя, прошла Босфор, Дарданеллы, вышла в Средиземное море. Но в Европе им нигде не позволили сойти на берег. Тогда они обогнули побережье Европы и бросили якорь в Африке (Бизерта, бывший Карфаген).

Спустя почти 100 лет мы встречались с людьми, которые помнили тех русских, какие-то фото, воспоминания, могилы под пальмами… И всё время было их там очень жалко. А почему? Кого? (Честно пытался объяснить себе, но не мог.) Ведь никого не осталось в живых, ничего нет! А комок в горле почему-то стоит… В чём его природа, кого я тут жалею, воздух? Или почему, когда мы читаем об изгнании Данте из Флоренции, нас охватывает жалость? Ведь это было сотни лет назад – даже Флоренция уже совсем другая! А прочитал в очередной раз – и жалко Данте, лишившегося Родины… Ничем это не объяснить кроме мифа, его физической природы: так вот идёшь, идёшь, и вдруг именно натыкаешься на электрический провод “миф об изгнании”. Не замечал его раньше, а как наткнулся – дальше ток начинает идти через тебя: затрясло и слёзы из глаз. …Миф – это чувство, которое знают все, во все времена, потому что оно сопряжено с вечностью: все мифологические провода тянутся из далёкого прошлого, от самого начала. Миф об изгнании, конечно же, тянется от изгнания из Рая Адама и Евы».

Татьяна Алексеева так поясняет тему мифа в творчестве Сутягина: «Миф – откровение о том, что все люди непостижимо связаны, едины в своей глубине. И то, что происходит с одним, почему-то происходит со всеми остальными. Но это не касается частностей, жизненной шелухи, обстоятельств, опадающих, как осенние листья».

С 2013 по 2018 год Сутягин вместе с композитором Иваном Соколовым работал над художественно-музыкальным проектом «Земля и Небо. Диалоги композитора и художника», посвящённым Новому Завету. Иван Соколов создал цикл фортепианных прелюдий на евангельскую тематику, а Константин Сутягин – живописный цикл. Как мы уже упоминали, художник с самого начала творческого пути обращался к Библии как к источнику размышлений и вдохновения, поэтому «Земля и Небо» стали логическим развитием темы. По итогам проекта в 2019 году в Российской академии художеств прошла выставка, а также была выпущена книга, совмещающая в себе музыку (партитуры), живопись и диалоги, которые вели между собой композитор и художник во время работы над проектом. В беседе принимали участие также автор идеи проекта Григорий Горовой и священник Феликс Стацевич. Комментарий к замыслу: «Авторы проекта старались разглядеть Евангельские образы в нашей сегодняшней жизни. Забыть всё, что было сказано об этом до нас, и попытаться – глупо, неумело, может быть, дерзко – выразить свои мысли и ощущения. Как будто мы первые. Как будто никто до нас эту Благую Весть не слышал».

Многие картины этого цикла написаны на настоящих иконных досках, утративших первоначальное изображение. Это словно добавляет живописи новое измерение, одухотворяет её. Вот что пишет о евангельском цикле Сутягина Татьяна Алексеева: «Он проводит зрителя через глубочайшую печаль, через тьму, почти через ту самую пустыню, через кусочек Гефсимании… Ввергает в сильные переживания и волнение, поскольку родился он на перекрёстке мистерии, религиозного действа – и художественного образа.

“Всё взаправду” – вдвойне. Сопереживаешь и искусству, и подлинной Евангельской истории, усиленной “рифмами действительности” – картинами из современной жизни, созвучными сути евангельских событий. Этот цикл – словно скрытый художником до поры до времени трагический “полюс”, противоположный всей остальной живописи Сутягина, которая, как известно, – “про счастье”».

Доктор искусствоведения Ксения Богемская считает, что «…Сутягин очень современный и очень традиционный художник. Современный он потому, что не отдаётся беззаботно порывам творческой энергии, а склонен к рефлексии, порой ироничен, порой грустноват. А традиционный он потому, что в конце бурного века, не раз уже объявлявшего о “смерти живописи” и о конце искусства, он работает в цвете, ценит законы станковой картины и не противопоставляет себя тому, что в былые времена называлось “школой”…».

Своё направление в искусстве Сутягин определяет «от противного»: не авангардист, не постмодернист. В одном из своих эссе он саркастично рассуждает о сути постмодернизма: «Постмодерн овладел миром, его идеи дошли, наконец, до всех: “всё равно”, “все равны”, никаких абсолютных ценностей нет. Остались только потребности, из которых главная – это развлекаться (без смысла нормальному человеку пока всё-таки трудно, и поэтому ему нужно почаще отвлекаться – забывать, что никакого смысла нет). И как же страшно не получить вдруг своих развлечений! Не заработать на них. Оказаться в ситуации (заболеть), когда развлечения окажутся недоступны – это очень страшно, потому что ничего другого в жизни, оказывается, больше нет». Разумеется, художнику этот подход совершенно не близок.

Татьяна Алексеева называет живопись Сутягина «мыслящей», «философией в красках». Его взгляд обращён в пространство, которое существует одновременно в прошлом и настоящем, поэтому даже сквозь современные зарисовки то и дело просвечивают евангельские сцены. Всё существует здесь и сейчас – и одновременно в вечности.

Как заметила искусствовед Наталья Аксёнова: «…он понял, что художник – творец мифов, и его задача – найти, вычленить непреходящее, важное, а потому времени для него два: настоящее и вечность…».

В своём эссе о художнике Татьяна Алексеева пишет: «Реальность у Сутягина словно выбирается из-под слоёв времени, первозданная глубина пробивается на поверхность, как весенняя почва из-под снега. Мазки на картинах живут особой жизнью. Как они сложатся и развернутся, как соединятся, чтобы на холсте проступила фигура, угол дома, кораблик или забор, – похоже, это случается в каждый момент особенным образом. В книге Сутягина “Про счастье без зимы” замечательно показано, как мир сам собой втекает в искусство, живопись, архитектуру: “У мастера резец живой, гуляет: сантиметр вправо, два влево, линейкой не меряет, он не боится уйти в сторону, даже ошибка не пугает. Птичка пролетела над головой, засмотрелся – и линия чуть сместилась, а вслед за ней и ритм узора чуть повернул, там сократил, тут вытянул – живое, мастер реагирует на мир (хоть это и не все замечают)”. Явно из личного опыта. Убедительное ощущение живой жизни творится именно “нелогичностью”, непредсказуемостью мазка».

Вот и ещё один талант Константина Сутягина – к литературе. За свою жизнь он опубликовал множество произведений, и в 2015 году за серию книг «Про счастье» стал лауреатом Новой Пушкинской премии. Счастье – главный предмет его исследований. В своей автобиографии он пишет: «В 1997 году осознал, что в мире существует отлаженная индустрия по производству несчастья. В связи с этим стал изучать и последовательно разрабатывать в своём творчестве тему “Счастье”…

Слово “счастье” тогда звучало вызывающе. Перестройка, разруха, бедность, криминал, китайские пуховики, дефолт – нужна была наглость актуальных художников, чтобы произносить слово “счастье”. Вот мы и стали этим бравировать, эпатировать публику… мы решили создать индустрию “счастья”».

Философия Константина Сутягина состоит в том, чтобы в мире, искусственно наполненном несчастьем, представить себе, что счастье – не недостижимая мечта, оно уже есть, и само слово «счастье» работает как заклинание, магическая формула. Видимо, поэтому Сутягин вставляет его в названия всех своих книг: «PRO счастье и живопись», «Про счастье без зимы», «Про счастье и Париж»… Путь к счастью лежит через любовь и благодарность. Оно может рождаться «из ничего»: «…главное – сообразить увидеть, что это именно тебе, ни за что, просто так, и тогда – счастье» (из книги «PRO счастье и живопись»).

Дмитрий АРМЕНСКИЙ

Источник: «НиР» № 8


© 2024 Наука и религия | Создание сайта – UPix