Сергея Александровича КАРАГАНОВА подробно представлять не нужно, это известный политолог, экономист, доктор исторических наук,
профессор, научный руководитель факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ. В последние годы он занимается темой ядерного сдерживания и занимает активную наступательную позицию по отношению к Западу. Мы живём в тревожное время, и потому читателям наверняка будет интересно знать точку зрения такого яркого интеллектуала и аналитика на происходящие в мире события.
– Сергей Александрович, вы опытнейший политик, политолог, эксперт, человек, который рос, менялся, развивался с эпохой. Расскажите о своём жизненном пути, мировоззренческих интересах.
– Я был рождён в изумительно благоприятных обстоятельствах. Друзьями отца и мамы были Симонов, Твардовский, Матусовский, Долматовский, потом Евтушенко – вся творческая элита того времени. У меня была благополучная жизнь, и с юных лет вырабатывалось хозяйское, ответственное отношение к нашей родине. Я хотел быть кинорежиссёром, но поскольку отец был видным деятелем киноиндустрии, я туда не пошёл, а пошёл своим путём. Вторым увлечением была мировая политика. Я пошёл на экономфак МГУ, но затем разочаровался в марксистской политэкономии. Когда же меня попросили создать факультет в Высшей школе экономики, понял, что и либеральная экономическая теория – тоже глупость. Параллельно с этим я занимался военной стратегией, теорией средств массовых коммуникаций, исследовал тему ограничения вооружений. Был американистом. Затем одним из основателей Института Европы. В последние 30 лет я принимал активное участие в политике, помогая нашей стране избежать ещё более глубокого провала, сдачи всех возможных позиций. В конце девяностых годов ситуация стала совсем скверная, когда мы уже просто были на грани развала, но я сумел создать некое сообщество с абсолютно разными людьми ответственных патриотических взглядов, движение, которое должно было выбить семиолигархщину и семью, убивавших страну. Потом постепенно началось возрождение страны, пришёл Путин. Я организовал свой проект, понимая, что стране может прийти конец, но веря в идею её возрождения.
Я был рождён в атеистической среде, но всё-таки тянулся к православию, иногда ходил в церковь. И в трудный момент, в 1999 году, я обратился к Богу с мольбой помочь стране и дать мне сил. И Бог мне помог. Помог и России. С тех пор я глубоко верующий человек, православный – это вера моего народа. И сейчас я всегда смотрю, верует человек или не верует. Если да, вне зависимости от того, православный он, мусульманин или буддист, я его больше уважаю и больше на него полагаюсь. Убеждён, что если человек верит, то он верит в лучшее в себе и стремится к лучшему. Конечно, между религиями есть различия, на старости лет стал в это больше вникать. Для меня очевидно, что православие – это самая истинная христианская религия. Но я читаю Коран. Ислам – тоже мощное учение, в своей основе близкое к традиционному православию. Ещё я изучаю конфуцианство.
– Как бы вы оценили ситуацию в мире: насколько сейчас велика опасность глобального конфликта, уничтожения планеты?
– Сейчас очень опасный период в истории, он начался 10–15 лет назад и продлится 15–20 лет – надеюсь, не более. Вопрос в том, кому будет принадлежать управление миром. Советский народ, беспокоясь о безопасности страны, ценой огромных лишений создал ядерное оружие. И выбил фундамент – военное превосходство – из-под пятисотлетнего господства Европы – Запада в мировой экономике, политике, идейной сфере. Тогда мы не понимали, что мы сделали. Я, кстати говоря, считаю, что ядерное оружие – это оружие Бога, Который попустил его, увидев, что человечество самоуничтожается. Это, конечно, не научно, но даже тут я вижу следы высшего вмешательства. Ближе всего к созданию ядерной бомбы были немцы, в начале войны, и они бы это обязательно сделали. Но им кто-то помешал, и Гитлер отменил ядерную программу. Почему? История могла бы пойти по другому пути. Потом были американцы, потом мы – с огромными жертвами… В 1950‑е–1960‑е годы, создав ядерную бомбу, мы подорвали фундамент пятисотлетнего доминирования Европы и Запада в целом, которое позволяло им навязывать свои культурные стереотипы, утверждать колониализм, беспардонно продвигать свои политические интересы и грабить мир. Мы выбили этот фундамент, и последовали 70 лет паритета. (Правда, был маленький перерыв в девяностые годы, когда мы сами провалились по глупости.) То, что происходит сейчас, – стратегическая контратака Запада для того, чтобы развернуть ход истории вспять и вернуть себе доминирующие позиции. По сути, это мировая война, начавшаяся в мягких формах в конце XX века и вышедшая на поверхность в начале 2000‑х. Коллективный Запад во главе с США втравил нас в войну на истощение на Украине. И фактически это война Запада против нас. Правда, нам удалось из неё частично вытолкнуть США, когда мы подняли градус ядерной риторики. Сейчас Америка несколько изменила характер войны, направив её на подрыв Евразии и дестабилизацию юга Евразии, особенно Ближнего Востока. Захватить его они уже не могут, но могут дестабилизировать, чтобы там начались бесконечные войны. Ну а европейские элиты, которые деградировали умственно, морально, экономически, политически, по своим причинам сейчас ведут отчаянную войну против нас. Для них это война на выживание. Сначала европейская политическая верхушка погнала на бойню бедных украинцев, а теперь и всю Европу – чтобы сохранить свои позиции, которые абсолютно провалены по всем направлениям. На Западном фронте нас ждёт приготовление Европы к войне, Запад также создаёт фронт на Ближнем Востоке, чтобы максимально ослабить Китай и создать у нас в мягком подбрюшье зоны нестабильности. Если мы будем вести эту войну нерешительно, то рано или поздно истощимся. Нам нужно действовать решительно, чтобы предотвратить движение страны к аналогу февраля 1917 года.
– Значит, насколько велики перспективы успешного военного перевооружения в Европе?
– Европа будет становиться всё бóльшим вызовом для нас в военном отношении. Но только если мы не решимся активизировать ядерное сдерживание – устрашение. Мы, к сожалению, до сих пор этого не сделали.
– Как вы видите это ядерное сдерживание?
– Мы достаточно много это писали и в закрытых, и в открытых бумагах, говоря о лестнице эскалации. Некоторые шаги мы сделали – разместили ракеты в Беларуси, провели ряд интересных военных учений, но этого мало. Нужно понять, что враг – не Украина. Враг – это Европа с поддержкой США, которые от этой очень для себя выгодной войны не откажутся, пока не поймут, что она проигрышна и угрожает им прямо. Они ослабляют Россию и Европу и получают за это бабки. Значит, надо остановить обезумевшую европейскую элиту, которая совершенно потеряла здравый смысл и чувство самосохранения. Для этого нужно будет в какой-то момент действовать гораздо более решительно, чем мы действовали. Сценарии у нас все набросаны. Во‑первых, нужно чётко и понятно заявить европейцам, что если они будут продолжать эту войну против нас, то мы сначала нанесём неядерные удары по пунктам управления и военным целям в Западной Европе. Мы надеемся, что не дойдёт дело до ядерной войны, потому что погибнут невинные люди. Но я говорю и всем нашим руководителям, что самый преступный и смертельный грех – это поражение нашей страны. Это приведёт к сползанию мира к мировой термоядерной войне, которая положит конец человеческой цивилизации, при всех её минусах. Может случиться так, что, когда вернётся Спаситель, Ему и спасать будет некого. Конечно, вряд ли мир погибнет навсегда – лет через 300, может быть, что-то возобновится. Но разве мы этого хотим?
– Насколько велика вероятность, что эти агрессивные политики, Мерц или Макрон, решатся на прямую агрессию против ядерной державы?
– Пока, к сожалению, они цепляются за военное нагнетание. Они сделали из России искусственную угрозу, при том, что мы ни в коей мере не угрожаем. Идёт тотальная пропаганда. И ждать, к сожалению, нельзя. Пустить всё на самотёк – значит проиграть. Нужно стимулировать процесс смены элит до того, как произойдёт катастрофа.
– А европейское население всё-таки поддаётся пропаганде?
– Разумеется. Это длится уже 15 лет. Конечно, есть адекватные люди, но в целом атмосфера отравлена. Мы видим, что наш братский украинский народ продажные политики и Запад превратили в нацистское государство. То же будет и в Европе. Надежды на то, что «само собой рассосётся», практически нет.
– При всех мерзостях, которые происходят в американском обществе, США хотя бы формально не отказались от Бога, – в отличие от Евросоюза, из конституции которого убрано упоминание о христианских ценностях.
– Я увлекался Европой. Даже был еврофилом, но когда погрузился в изучение её истории, испытал глубокое разочарование. Последние мои иллюзии о Европе были развеяны в начале 2000‑х годов, как раз когда европейцы вырабатывали новую Конституцию Евросоюза. Это был долгий процесс, и вот я узнаю, что в этом проекте Конституции нет упоминания о христианстве. После этого я сказал себе: «Всё, больше с Европой нам вместе делать нечего. И ей конец».
– Кто в этом процессе духовного разложения задаёт тон – англосаксы, которые выдвигают вперёд немцев, как это было во Второй мировой войне?
– Это слишком тонкий вопрос. У американцев своя группа интересов. В первую очередь это сдерживание и недопущение объединения Евразии. Поэтому они и действуют против Европы. Но в Европе тоже накопились свои черти. С философской точки зрения сатанизм берёт верх.
– Этого сатанизма больше в Америке или в Европе, где вроде бы нет своего Эпштейна?
– В Европе. В Америке в меньшей степени. Эпштейн – жуткая мерзость, но уверен, что в Европе много своих Эпштейнов, просто в США эту информацию выпустили наружу, а там пока нет. Но моральное падение там чудовищно. Поэтому я и выступаю за то, чтобы мы как можно дальше отошли от Европы с точки зрения морали. Можно торговать, можно чем-то обмениваться на материальном уровне, подавать друг другу какие-то культурные сигналы на уровне классической музыки, но духовно как можно дальше держаться от Европы, потому что это исчадие морального зла. На протяжении последних 500 лет она всегда была источником всех бед человечества: бесконечные войны, колониализм, зверский расизм, серийные массовые геноциды, жуткие идеологии, фашизм. Считая себя европейцами, мы не хотели это признавать. Мы просто задержались там со времени модернизационного путешествия Петра, который хотел усилить наши вооружённые силы и экономику.
– Что вы думаете о теории конвергенции (концепция, которая предполагала сближение и возможное слияние двух противоположных социальных систем – капитализма и социализма. – Ред.)? Это утопия, ошибка или полезная теория?
– Нас с Западом разделяли не только идеологические соображения, но и геополитические, геостратегические. Это было главное. Поэтому конвергенции в этом смысле быть не должно было. А должно было быть мирное сосуществование и взаимное сдерживание. Но при этом мы должны были вводить у себя рыночную экономику. Запад, кстати, гораздо более эффективен, он ввёл у себя многие элементы социализма – они сделали, а мы не смогли вовремя ввести рыночную экономику, потому провалились.
– Могла ли рыночная экономика, с вашей точки зрения, быть введена без вреда России – чтобы основные отрасли остались всё-таки в руках государства, а, допустим, парикмахерские отдать в частные руки?
– Нужны элементы демократии на низовом уровне, ни в коем случае не наверху. А вот коренные отрасли, транспорт, добывающая промышленность должны были оставаться в руках государства. В принципе, когда мы развиваем сейчас экономику, основываясь исключительно на рыночных основах, это глупость, потому что, например, транспорт – не коммерческое мероприятие, как и медицина и оборона. К рыночной экономике должен быть постепенный тонкий переход. Но мы должны понять, что, будучи необразованными, мы вскочили на ступеньку капиталистического поезда, который уже шёл под откос, поскольку современный капитализм основан на бесконечном потреблении и отрицании моральных ценностей. Он ведёт человечество к деградации, уничтожает человека и Землю, и мы лишь сейчас начинаем это понимать. Но главными всё-таки всегда были геостратегические разногласия. Просто мы сами, по глупости следуя в русле западного мышления, приняли на себя ошибки и грехи капитализма. Марксизм ведь тоже пришёл с Запада.
– Если взять ранние экономические рукописи Маркса с идеями свободного развития личности или, скажем, Антонио Грамши – вы считаете, что это для России никак не подходит?
– У меня всё-таки экономическое образование, и я читал внимательно и основоположников коммунизма, и всех этих компанелл, моров… То, что они предлагают, – это чудовищное общество. Вот Антонио Грамши – это уже довольно просвещённая идея. У Маркса было и то и другое. И Маркс в этом смысле был интересным мыслителем, многое в себе сочетал, но до конца не раскрылся. И у Ленина было довольно много мощных и трезвых идей, та же теория империализма работает. Но мы, в силу культурных, исторических и в какой-то степени случайных обстоятельств, пошли по боковому пути и на время провалились.
– В противостоянии с Западом важно осознать, кто мы – Европа или Азия – и каковы внутренние ресурсы для развития. Что для вас Сибирь как часть России? Какую она играет роль?
– Эта тема мне близка. Я ещё в конце 1990‑х понял, куда движется центр мирового развития, и начал работать, привлёк многих учёных, потом даже увлёк этим Евгения Максимовича Примакова, с которым были довольно близки. Мы решили, что нужно поворачиваться к Сибири, поскольку Сибирь – это земля будущего. Но, к сожалению, проект не взлетел. Потому что Россия тогда была чудовищно европоцентрична. И меня обвиняли в том, что я «ордынец». Но в конце 2000‑х я организовал группу молодых людей, которым сказал: «Поскольку у нас доминирует экономизм в мозгах, докажите в реальности, что поворот на Восток – это выгодно и экономически». Они доказали. Мы начали бомбить этими выводами прессу, писать записки наверх. И процесс начался. А я углубился в изучение Сибири и понял, что она в нашей, русской истории всегда была землёй обетованной. Необъяснимо, почему наши казаки туда пошли и за 60 лет покрыли, по-моему, чуть ли не всё пространство от Урала до Камчатки – как это в принципе можно совершить, кроме Божьей воли?.. В Сибири самые сливки, вершина, заварка русского характера. Без Сибири древняя Русь не стала бы великой Россией. Тем более что там рядом мощные рынки. Сибирь даёт нам фантастические конкурентные преимущества в будущем мире, где важнейшим ресурсом будет вода, а там её избыток. Нужны будут, естественно, и минералы. Хайтек тоже нужен. Поэтому Сибирь – земля будущего для России, если мы туда двинемся. Сейчас надо завершать наконец европейское путешествие, которое затеял Пётр для модернизации страны. Он планировал, что всё это закончится через 100 лет. Николай I указами запрещал французский язык в публичных местах, требовал русское платье, а Александр III усилил это и шёл на разрыв с Европой. Но не успел довести дело до конца.
Я думаю, что сейчас одна из главных задач – осознать себя окончательно цивилизацией, наши духовные корни находятся на юге – это Византия и Палестина. И арабский мир, оттуда мы взяли ислам. И буддизм тоже пришёл с юга. А политическая система – конечно, с Востока. Мы полновесные наследники величайшей империи всех времён и народов, империи Чингисхана. Мы её просто перебороли, вытеснили, когда она начала рассыпаться. А потом пошли во многом по тому же пути, но взяв от неё самое лучшее: веротерпимость и культурную открытость.
– А как вы относитесь к евразийству?
– Нормально и даже положительно, я изучаю его и считаю, что Россия – это евразийская цивилизация. Но нам нужно завершать европейское путешествие, оставив себе самое лучшее, что мы взяли от Европы. И не только Данте и Шекспира, но простите, и Пушкина, и Толстого, которые были лучшими европейцами. Ну, конечно, и Достоевского, который говорил, что Европа нам не нужна, но при этом был, наверное, самым блистательным европейским писателем. Он не занимался Азией и не знал Азию, хотя он сидел там, в Сибири. Я считаю, что Россия – это воплощение евразийства.
– Какие шаги по осуществлению сибиризации необходимо сделать в первую очередь?
– Во‑первых, сибиризация – это перенос духовного центра. Есть доклад по поводу духовного, политического и экономического развития России, возвращения к себе – в Сибирь. Во‑вторых, там – будущее нашей экономики. Нужно понимать, что если бы мы не приросли Сибирью, то никогда не выстояли бы на Русской равнине, постоянно атакуемые с юга и запада. Надо признать, что реальная большая, великая Россия началась с XVI века, с тех пор, как мы пошли в Сибирь. И что там в значительной степени находятся корни нашей силы, нашего духа. И теперь нужно туда возвращаться и реализовывать культурно-цивилизационную программу. В Сибири, кстати говоря, крепче семьи, там более женственные женщины, более мужественные мужчины.
Первый Восточный поворот в 2010‑е годы уже привёл к экономическому росту на Дальнем Востоке (хотя это, на мой взгляд, ошибочное название, правильно было бы – Тихоокеанская Сибирь). Мы, к сожалению, сделали ошибку, надо было тогда не ограничиваться Дальним Востоком, а запускать всю Сибирь целиком в качестве перспективного направления, там ведь мощнейшие интеллектуальные, энергетические ресурсы. Лет через 15– 20, если всё будет нормально, Сибирь будет главным двигателем России.
– Вы имеете в виду не символическим, а административно-духовным?
– В конечном итоге нужно будет перенести часть правительственно-административных функций в сибирские города, такие как Новосибирск, Академгородок. В Сибири есть несколько городов, которые нужно развивать, строить вокруг них малоэтажные пригороды. В одном из них должна быть создана дополнительная административная столица России. Дополнительная – Москву ни в коем случае нельзя забросить, как и Петербург – культурная столица останется. Чтобы осмыслить все эти темы, я собрал большую группу учёных и мыслителей со всей России, включая Сибирь. Они спорят, исследуют, сражаются за выбор места, где должна быть третья столица. Я использую эти споры, чтобы узаконить идею интеллектуально, но у меня есть свои личные предпочтения, это Кольцово: идеальный город будущего, мечта о той самой божественной земле, к которой всегда стремились русские. Когда я туда приехал, дух захватило, как там всё замечательно. Вот так должна развиваться Сибирь, такими маленькими городками, которые примыкают к большим центрам, где есть театры, рестораны, музеи. Но единственная претензия к Кольцову – шутливая: что он всё-таки многоэтажный, а Сибирь должна застраиваться малоэтажными и не только каменными, но и деревянными домами. А мы гонимся за плотной многоэтажной застройкой – раньше из-за бедности строили хрущобы, сейчас из коммерческих соображений, но в «человейниках» люди не будут ни рожать, ни нормально развиваться.
– Помните такую книгу 60‑х годов – «Одноэтажная Америка»?
– Да, помню. И, по аналогии, одно из направлений восстановления страны – это малоэтажная Россия. Восстановление веры, выработка и претворение в жизнь ведущей идеологии – мы называем её идеей-мечтой – в соединении с малоэтажным строительством в России, особенно в Сибири, даст большой результат.
Источник: НИР №7, 2026
Беседовал Сергей КЛЮЧНИКОВ